Книга Дело 13. Проклятая ассистентка, страница 99 – Аманда Бард

Как только пальцы обрели хоть какую-то послушность, она попросила принести стопку тетрадей в клетку и коробку шариковых ручек. И погрузилась в спасительный, безумный труд.

Она писала. Хаотично, лихорадочно, сбивчиво.

Записывала всё: запах смолы и пыли на чердаке, шершавость кожи бабушкиного дневника, вкус дурманящих вафель от Ханы — сладкий, ментоловый, терпкий.

Выводила дрожащими буквами диалоги: язвительные реплики Кассиана, хихиканье лисички, леденящий шёпот теней. Рисовала схемы переулков Ульгаррата, пыталась изобразить очертания «Кошмара», лицо Лорда Ван Холта с его каменной улыбкой.

Получался не связный рассказ, а сейсмическая карта её души — обрывки, вспышки, острые осколки пережитого. Логика и хронология трещали по швам, но она не могла остановиться. Она боялась, что этот сон, как и все сны до этого, сотрётся.

Что расплывчатыми станут не только улицы чужого города, но и его глаза. Его голос. Его руки. И тогда она потеряет его окончательно — не в битве с Пустотой, а в равнодушных извилинах собственного мозга.

Остановилась она лишь на его словах. На последних.

«Я люблю тебя. Останься».

Эти строчки заполнили целую страницу, выведенные снова и снова, пока чернила не стали сбиваться в синюю кляксу от слёз.

Как же жестока судьба. Как несправедлива жизнь.

Сначала — бабушка. Её Сказочница, её весь мир. Потом — он. Выдуманный, плод больной фантазии, идеальный в своём несовершенстве мужчина. И потерять его было в миллион раз хуже смерти.

Потому что смерть — это финал. А это — бесконечное падение в осознание, что всё, что ты любила, ради чего боролась и готова была умереть, было лишь химическим бунтом нейронов. Его лицо уже тускнело в памяти, расплывалось, как фотография в воде. От этого становилось физически больно.

Она рвалась из клиники со скоростью света. Единственная цель, маячившая в тумане её отчаяния, — бабушкин дом.

На что надеялась? Маша сама не знала.

Всё было слишком фантастично, слишком похоже на клинический бред. Но она должна была проверить. Ведь хуже, чем сейчас, уже быть не могло. Дно было достигнуто.

В день выписки она села в такси и молча смотрела, как городской пейзаж сменяется лесными дорогами. За окном буйствовало лето, зелень кричала о жизни. Внутри у Маши был немой, чёрный мрак. И только где-то на самом дне, глубоко-глубоко, тлела та самая хрупкая, глупая, неистребимая надежда. Она вела её сюда.

И вот она стоит. Перед знакомой, почерневшей от времени дверью деревянного домика. Ключ, холодный и неловкий, торчит в её дрожащей руке. Его она вынула из глупого садового гнома с отбитым колпаком — тайник, известный только ей и бабушке.

Она стоит и не может войти. Страх парализует хуже комы. Войти — значит сделать последний шаг. Увидеть обычную пыльную пустоту. Убедиться, что чердак — просто чердак, зеркало — просто зеркало, а портал в иной мир — лишь вымысел умирающего сознания.

Это убьёт последний огонёк надежды. Навсегда.

Её рука трясётся так, что ключ звякает о металлическую пластину. Сердце колотится, выпрыгнуть хочет. Слёзы текут по щекам сами, горячие и солёные, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли. Она не думала, что будет так больно. Так невыносимо страшно.

Ей нечем дышать от ужаса перед той пустотой, что может ждать её за дверью. Не в силах пересилить себя, она отступает.