Книга Власть кошмара и дар покоя, страница 2 – Диана Эванс

Ее повели через город. Не к воротам, ведущим наверх, к замку, а к старому кварталу, где руины древнего храма смешались с породой скалы. Одна из Теней провела рукой по мшистому камню, и каменная глыба бесшумно отъехала в сторону, открывая темный, уходящий вглубь проход. Воздух оттуда тянуло озоном, влажной землей и чем-то старым, невыразимо чужим.

Туннель вел вверх. Стены здесь были не из камня, а из чего-то темного, плотного, что пульсировало с едва уловимым ритмом, словно гигантская вена. Илэйн чувствовала каждой клеткой своего тела, они внутри. В самом сердце власти Сомнуса. Его замок не был построен на скале. Он был выращен из нее, был ее частью, продолжением его сущности.

Наконец они вышли в зал. Он был огромным, и у него не было потолка в привычном понимании. Над головой клубилась, переливаясь багровыми и черными тонами, сама субстанция кошмара, энергия, которую Сомнус черпал из города и которая, в свою очередь, пожирала его. В центре зала стоял трон. Он был высечен из черного, похожего на обсидиан камня, но форма его была неправильной, текучей, будто трон был застывшим на мгновение воплем.

И на этом троне сидел Он. Сомнус.

Его форма не была стабильной. Очертания тела плавали, как в дымке зноя. То проступали длинные, костлявые конечности, то изгибалась спина,покрытая чем-то вроде хитинового панциря. То мелькало подобие лица с глубокими впадинами вместо глаз и безрогим ртом. Вокруг него, в воздухе, трепетали полупрозрачные щупальца-тени, и каждое было увенчано то когтем, то жалом, то светящимся, всевидящим оком. Он был живым, дышащим хаосом, и от него исходила такая волна древней, нечеловеческой агонии, что у Илэйн перехватило дыхание.

Тени отступили, растворившись в полумраке зала. Она осталась одна перед ним.

Илэйн ждала, что сейчас ее разорвут, поглотят или превратят в очередной кошмар для своих коллекций. Она стояла, сжимая руки в кулаки, чтобы они не тряслись, и смотрела на это существо. Но вместо ненависти или ужаса, которых она ждала от себя, ее охватила странная, пронзительная жалость. Ее дар, ее проклятая эмпатия, уловила не злобу. Не желание мучить, а бесконечную, всепоглощающую боль. Он не сеял ужас потому, что хотел. Он делал это потому, что должен был. Чтобы выжить. Это был бесконечный круг саморазрушения.

Он пошевелился. Одно из щупалец, покрытое темными, похожими на бархат шипами, медленно, почти нерешительно протянулось к ней. Оно не угрожало. Оно... исследовало.

— Ты... поглощаешь их, — прозвучал голос. Он был низким, многоголосым, словно эхо из глубин колодца. В нем скрежетали камни, шелестели высохшие листья и плакали тысячи потерянных душ. — Ты впитываешь яд... и становишься чище.

Щупальце коснулось ее виска. Ледяной ожог. В голову хлынули образы. Не связный сон, а клубки чистой эмоции — страх падения, ужас перед замкнутым пространством, панический трепет перед пауками, слипшиеся в один ком. Она едва не вскрикнула, сжимая зубы. Это было в тысячу раз сильнее, чем то, что она поглощала в городе.

Он убрал щупальце.

— Яд, — повторил он, и в его голосе прозвучала мука. — Они отравляют меня. Ты... фильтруешь.

Илэйн поняла. Она была не угрозой. Она была... решением. Лекарством.

Другое щупальце, более тонкое и гладкое, обвило ее запястье. Прикосновение было твердым, но не причиняло боли. Оно лишь притянуло ее руку вперед, к его груди, вернее, к тому, что должно было быть грудью.