Книга О чем смеется Персефона, страница 85 – Йана Бориз

Чумков смекнул, что весь этот разговор не для жалоб на сердечную неустроенность, а чтобы вызнать про тыловые укрепления нового комполка. От этого открытия внутри не зародилось никакой неприятности. Досаждало совсем иное: сотрапезник по-русски изъяснялся совершенно свободно, имя-отчество командира скатывалось с его губ, как саночки со снежной горки. Сам же Степан не мог даже обратиться к тому без запинания. Это стыдно. Надо зубрить и вообще неплохо бы выучить язык, раз пришлось служить в здешних местах.

– У меня нет личной жизни, у меня только семейная. Я… – Он хотел снова назвать комиссара по имени, но передумал, ограничился безличной формой: – Я уже восемь лет как счастливый женатик. Учудился с первого взгляда. Моя Тамила – бриллиант, дай бог и вам такую расчудесицу.

– Иншалла! – Бахадуров разлил, поднял свой стаканчик, они выпили. – Знаете что, Степан Гаврилыч, не надо называть меня по отчеству, да? Вижу, трудно вам. Запомните одно имя – Турсын.

– Тогда и вы меня – просто Степаном. При рядовых, конечно, по званию, а так можно и Степкой. – Он протянул руку и рассмеялся.

– Лады. – Рукопожатие показалось излишне крепким, как будто комиссар, по-новому политрук, предупреждал, что он не рохля. – И давай сразу на «ты», как бы без этих белогвардейских заморочек.

– Балалаечно! На ты… Мда, потихоньку убираются из армии их благородия, наши сосиски приходят. Вот меня выдвинули.

– Так познакомишь со своей… Тамарой? Из каких она? Тоже как бы пролетарская кровь, как и ты?

Чумков не следил за лицом собеседника – там все маски выдавались заранее, как в костюмерной перед спектаклем, – он следил за своим собственным, чтобы не потемнело, не заболотилось разочарованием. Впрочем, тут и огорчаться нечему, такая у комиссаров работа, для этого они и нужны в армии.

– Мой отец служил учителем в московской гимназии, и эта колбасятина изложена в личном деле. Я не из заводских. А супруга моя – потомственная дворянка, если хочешь, дочь барона Осинского. И этого прелюда мы не скрываем. – Он подчеркнул голосом важный глагол, чтобы сразу затвердить, что Турсын не вытащил из него клещами признания – наоборот, он сам обо всем открыто рассказывает и ни капельки не смущен. – Раз советская власть удушила сословия, то и бывшие наши дворяне все равно что крестьяне. Равенство – оно для всех, не только низшие стали равны высшим, эта машинка умеет крутиться и наоборот. Кстати, товарищи Ленин, Дзержинский, Зиновьев, Луначарский и многие другие тоже из дворян, если вдруг не знал.

– Да ладно тебе, Степан Гаврилыч!

– Степан.

– Да, Степан. Я ж как бы не про то. Ну выпил, бывает. Я и сам, если хошь, после шестнадцатого с алашординцами… ну и так далее. Однако вовремя понял, что их табун не в ту сторону скачет, да?

Здесь Бахадуров слукавил, в его биографии не наличествовало такого эпизода. Однако сейчас показалось уместным приврать, хотя, может, и не стоило. Комполка ему однозначно нравился: умный, не позер и не хвастун. Лучше с ним дружить.

– Так что насчет знакомства? А? С Тамарой-то? Хоть посмотрю, какие бывают столбовые дворянки. Правильно? Так у вас говорят?

– Не Тамарой, а Тамилой, Милой. Приходи хоть сегодня… А насчет столбовой не знаю. Столбовые с допетровских времен, то бишь упоминаются в Столбцах. По-моему, ее пращур прибился уже при Екатерине, край – при Елизавете. Да ты приходи в гости, она сама тебе расскажет. На сына моего посмотришь – будущий солдат.