Книга О чем смеется Персефона, страница 82 – Йана Бориз

Состав резко затормозил, что-то холодное – железное или стеклянное – стукнуло по ноге. Лидия наклонилась и увидела свою собственную сумку, сшитую из вышедшего в отставку станочного кожуха. Это Елисей принес, чтобы кинуть зимой на половицы вместо коврика, а она не дала – раскроила и заново собрала в большую и прочную сумку. Сверху еще нашлепала ромбов, кружков и треугольников, чтобы замаскировать прорехи. Вот эта сумка и стояла у ног, но она не помнила, кто и как ее принес, что внутри. Пальцы привычно отстегнули клапан, нащупали бутыль с молоком, кулек с гречей, еще один с рисом, маленький ковшик, жестяную кружку, раскрошившиеся сухари, несколько спекшихся комков сахара. Как будто кто-то рачительно собирал их с Игнатом в поход… Или это она сама? Обследовав сумку, рука полезла в карман ватника, и только тут Лида осознала, что сидела летом в зимней одежке, а на ногах у ней болтались тяжелые прорезиненные ботинки. В кармане обнаружились бумажки, она не стала вытаскивать их наружу, но и без того поняла, что это купюры. Но у них с Елисеем денег не водилось, значит, все-таки не сама собиралась, добрые люди проводили. Все это сейчас было очень кстати.

Долго ехать в одном вагоне не имело смысла. Она вышла на предвечерней станции, попросилась на первый проходящий поезд безбилетницей. Сунула проводнику денежку и получила спальное место. Давно ее не посещал такой крепкий и здоровый сон, никто не пролазил в него: ни Геннадий, ни Елисей, только под утро погрозила пальцем перекошенная Лариска – никакая не раскрасавица, черная гадюка с торчащими клыками. Назавтра она снова вышла, не доезжая до Саратова. Большой город – много глаз, а ей сейчас нужно отсидеться в безлюдье. На ночь их пустила сухóточная крестьянка, Лида представилась Евдокией, сына назвала Петюней. Новый день – новая дорога, на этот раз до Екатеринбурга. После обеда в вагон вошли милиционеры. Она их увидела еще на перроне, поэтому засобиралась, лишь только первый ступил в тамбур, а второй и третий еще стояли на подножках. Пронесло. Лидочка выскочила в сельцо без названия, там дождалась товарняка и упросила подбросить до станицы.

– До какой еще станицы? – удивился машинист.

– До любой.

– До людей, что ль?

– Ага.

Она добралась до Екатеринбурга, но в город не пошла, объехала на сердобольной подводе. Еда заканчивалась, она покупала еще. На несколько теплых ночей их укрыл стог сена, но потом задождило, пришлось искать крышу. Жить под открытым небом ей нравилось больше: не приходилось врать. Однако лето ведь не круглый год. Деньги Лидия тратила по чуть-чуть, старалась собирать в поле щавель, в лесу ягоды, на полях редис или огурцы. Однажды повезло выкопать под покровом сумерек с полведра картошки. В ту ночь они с Гнатушкой опять не пошли проситься на ночлег, залегли под кустом, развели костер, напекли картохи. Но назавтра следовало двигаться дальше, и пора бы уже определиться, куда, в конце концов, лежал путь.

И снова они куда-то ехали в товарняках, шли пешком, просились в чью-то подводу, слезали, не доезжая до намеченного пункта, и топали в обратную сторону. Лидия запутывала следы с такой отменной старательностью, что сама не смогла бы себя найти, куда уж остальным. Теперь неясно, сколько времени кружила она волчицей, но деньги закончились, вещи оказались проданы или обменены, добрых людей попадалось все меньше. Она нашла себя в лесу под Оренбургом, от ягод пестрило в глазах. Это означало, что совсем скоро они не умрут. Игнатка плакал – наверное, проголодался. Над головой ухнул тетерев. Хорошо бы соорудить силки на птицу, тогда можно долго не искать крыши, а потом она соберется с силами и поедет в далекий Ташкент или Бухару, к теплу. Там, если повезет, наймется батрачить, придумает себе какое-нибудь съедобное прошлое. В Самарканде или Ашхабаде ее искать не станут, там свои правила.