Книга О чем смеется Персефона, страница 81 – Йана Бориз

– Вот за это воспитание она на тебя и клюнула, – догадалась Лида. – Если бы ты захотел, мог бы притвориться грубияном и… и топором стоеросовым. Ей бы враз прискучило, топоров вокруг не счесть. А так – воспитанный, из благородных, как не полакомиться?

– Ты ругаешь меня, что я не топор?

– Нет, я себя ругаю. Зря поверила тебе, зря дала заморочить голову. Сегодня Лариска, завтра Наташка, мало ли падких на сладенькое? Ты ведь у меня сладенький, Лешенька, уж я-то знаю. Не надо было мне тебя любить.

– Надо, Лидочка, еще как надо. – Он кинулся к жене и принялся жадно целовать, хоть она и отбивалась.

– Давай уедем отсюда, – прошептала Лидия, пока муж стягивал с нее юбку.

– Куда?

– Да хоть куда. Лишь бы ее не видеть больше.

Они как будто снова помирились, даже договорились серьезно обсудить переезд в соседнюю Вологду, но не успели: в следующий четверг на камвольной стряслась беда: станок заклинило и неуклюжей работнице прищемило руку. Она истекала кровью и ругалась сапожным матом, пока не сомлела, Елисей разбирал станок, весь перемазался в крови, а потом его забрали в участок для разбирательств. Вот тут бы и пригодился Ларискин Колгот, но парусник наскочил на мель. Не одной Лидии докладывали про шуры-муры благоверного с черноокой красоткой. Большой начальник Климентий Виссарионович не пожелал оставаться в дураках, Лариску-гадину отлучать от своего начальственного тела тоже не захотел. Ее цыганская красота разжигала в нем давно потухшие угольки, и за это прощались любые проказы. Авария на фабрике – не такое происшествие, чтобы докладывать наверх, однако оно вполне подходило, чтобы отшлепать своих для острастки. Можно было свести все до собрания, в крайнем случае до увольнения, но Елисея обвинили в саботаже и сразу же расстреляли, даже не дав проститься с худосочной женой, с плаксивым мальчишкой.

Это все произошло за две недели, Лидия словно оказалась в пустоте, даже без стен, чтобы защититься от чужого любопытства. Она лишилась рассудка, мычала коровой и рычала раненым волком, метала кастрюли в окно и рвала на части недавно добытые, совсем новенькие занавески в веселый горох. Она словно утонула вместе с парусником и теперь, лежа на черном морском дне, разваливалась на части. По ночам снился почему-то не Елисей, а Геннадий, он обнимал Лариску и тонул в красном ковре. В ушах грохотал нескончаемый выстрел, трещали палубы, ломались мачты, рвалась на куски парусина.

Она потом не могла вспомнить тех дней. Вроде бы их с сыном выгнали из дома и едва не потоптали конями, а может, то привиделось в очередном кошмаре. Вроде Сонька-хромоножка подносила воду, но зубы так стучали о стакан, что пересохшему горлу не досталось ни глотка. Как и что она ела, где спала? Единственное воспоминание – Ларискино искривленное лицо, тревожный, неуместный в эту пору петушиный крик и зажатый в ее собственном, Лидочкином кулачке пустой бутылек от крысиной отравы. После такого из Твери следовало бежать.

Окончательно прийти в себя получилось только в вагоне долгоиграющего поезда Москва – Владивосток. На руках спал ее малыш – копия отца и еще немного покойного дядюшки Геннадия. Раз к ней прилеплен Игнат, нельзя идти ко дну, не добыв ему билет в первый класс на настоящий пароход, а не на глупый щепочный парусник.