Книга О чем смеется Персефона, страница 86 – Йана Бориз

– Солдат? А я так помышляю, что к его взрослости мы с тобой как бы уже всех победим. Эхма!

– Не думаю… Тут такой свистоморок: империи развалились, сейчас новые хозяева пойдут отбирать все, за чем старые недоглядели. Надо держать палец на курке.

– Тогда мне тем более поскорее надо жениться, да? – заторопился Бахадуров, но схватился не за фуражку, чтобы бежать за невестой, а за бутылку, чтобы разлить по очередному стаканчику.

Чумковы переехали в Оренбуржье с тремя чемоданами, шинелью, зипуном, смешным медвежонком Кимом и полугодовалой гусеницей Владкой, Тамила тряслась над дочуркой, данной, как ей казалось, взамен безвременно усопшей Есении.

Степану Гавриловичу нравилось подсчитывать лета и зимы. Его семья – ровесница революции – болела и выздоравливала вместе со страной. Первые годы новой власти выдались совсем страшными, и Чумковы прожили их в тревогах, разлуках, потеряли золотую малышку Есению. Потом стало поспокойнее, недовольные усмирились, началось строительство. Тогда он отучился на командирских курсах, обзавелся рекомендациями, закучерявилась карьера, родились Ким и Влада. Нынче все совсем замечательно: никто больше не думает, что коммунистам судьба пообвыкнуться, присмиреть и отправиться в небытие лихим пинком какого-нибудь нового сапога. Это хорошо. Значит, можно заняться чем-нибудь домашним, мирным – например, приладить качели на старую грушу или соорудить скамейку у крыльца, чтобы Мила сидела с книжкой, Владка спала рядом, а Ким играл в войнушки с мурашами. Еще хорошо бы купить свою собственную кровать, чтобы не бояться постельных клопов и не поливать все подряд карболкой. И посуду: жена так придирчиво и брезгливо перебирала на новом месте побитые чашки, что ему приходилось стыдливо прятать глаза. Ничего, всего у них будет в изобилии, он расстарается. Мила ведь пожертвовала ради него и Москвой, и титулом, и богатством.

Размышляя таким образом, Чумков забывал, что титулы давно отменены, а богатства Осинских – явное преувеличение. Он безоглядно любил Тамилу, даже сильнее, чем до свадьбы. Наверное, он любил ее больше, чем обоих детей и революцию. Поэтому кидался на самые опасные задания, придумывал хитрые ходы, боялся не умереть, а только опозориться и оказаться недостойным ее – чудом выигранную в лотерею, почти украденную у злой матушки, а заодно и у коварной судьбы. Он вынес из детских сказок, что проигравшим не доставалось принцесс, такие, как его Мила, только для победителей.

Построенный крепостью на границе русских владений и киргизских степей Оренбург во все времена нуждался в силушке. Императрица Елизавета Петровна высочайшим указом учредила оренбургское казачество, и оно исправно служило престолу более двух веков. По этим местам полторы сотни лет назад гулял с ухарской усмешкой Емельян Пугачев, тоже бунтарь и вояка хоть куда. Последний лихой атаман – Александр Дутов – наделал много кровавого шума вместе со своим начальством из Сибирского войска. Вообще-то атаманы и нынче не перевелись, просто попрятались, никто их так не величал. Однако, если ветер нечаянно подует в другую сторону, все могло враз перемениться.

В двадцатом Оренбург, или, как произносил это название Турсын, Орынбор, стал столицей Киргизской автономии, обскакав Омск. Причиной тому явилось отменное большевистское подполье. Омск же нес высокородную печать бывшей столицы Колчака, поэтому его не возвеличили. Что же до инородцев, то их полно и здесь и там, равно как и переселенцев, и казаков. Разноплеменной, многоязыкий край требовалось укреплять вдвойне и втройне, так что партия небескорыстно возлюбила таких, как Турсын, близких к народу и притом идейно заряженных.