Книга О чем смеется Персефона, страница 75 – Йана Бориз

Нищета и голод тянулись непозволительно долго, но казались ненастоящими: вроде бы она и не жила, не ходила в школу, не корябала заледеневшими пальцами в уже измаранной тетрадке. Лидии почему-то представлялось, что она только смотрела на худую сероглазую девочку, свернувшуюся в чужом чулане на мешках с отрубями, или на сеновале у добрых людей, или в ночлежке у недобрых. Все мысли вальсировали вокруг еды и пристанища. Больше ничего не существовало: даже злоба на убийц брата куда-то подевалась. Мать как-то приспособилась. Она не смогла уехать за границу, поэтому обучилась новой жизни, которая надела маску подпольного варьете с жантильными услугами. Тогда Лидочка этого не знала, потом уже догадалась.

В четырнадцать она переселилась в приют, потому что мать то ли арестовали, то ли она просто тихо умерла под очередным клиентом. В пятнадцать ее сделал женщиной пузатый сват приютского директора, против воли, зажимая грязной селедочной ладошкой рот. В шестнадцать она устроилась на мануфактуру. Полгода прошло относительно спокойно и почти не голодно: оказалось, что она любила читать и слушать долгие рассказы старух у печи, умела чинить одежду и вязать ажурные салфетки. Пронырливая соседка по комнате даже навострилась сбывать ее рукоделия и приносила взамен то полпуда муки, то вязанку лука, то корзину подгнившей картошки. Все свободное время Лида просиживала в большой фабричной библиотеке, придя домой, сразу укладывалась спать, потому что при вечернем свете петелек не разглядеть и никто не позволял жечь попусту керосин. Зато утром ей удавалось просыпаться с петухами и вязать пó свету. Она поправилась самую малость, но этого хватило, чтобы кожа из серой превратилась в бело-розовую, как изначально предполагала природа. К Рождеству удалось скопить на пуховую шаль, правда ношеную, но не чиненую, без заплат и, главное, необыкновенно теплую. Еще ее научили печь лепешки на простокваше и варить настоящие недельные щи.

К семнадцати все девицы хороши, и большинство из них мечтают о принцах, но Лидия совершенно не думала в ту сторону. Любовные приключения – для роковых и обольстительных красоток, а она уродилась мелкотравчатым середнячком: серенькие глаза без ресниц, тонковатые губы и носик уточкой. Нет уж, ей хватало жидкой столовской похлебки, пирожка с повидлом перед сном, толстой книжки со страдающей и погибающей героиней, льняного клубка под подушкой. Той зимой – доброй и снежной зимой двадцать второго года – у нее все это имелось, и залитый кровью ковер потихоньку уплыл поближе к кулисам, выстрелы превратились в хлопки, а воспоминания о матери снова начали гнусавить ее голосом. Тверь восстанавливалась вместе с Лидочкой, вставляла рамы, стекла, белила стены. Фабрика умножалась числом работниц и надевала красные косынки. Жизнь шла куда ей положено, не обращая внимания на потучневшие погосты.

Елисей и Никита пришли на фабрику оранжевым апрельским полднем. Местный мастер по станкам, вечно пьяный Виктор, сломал ногу, и тут же отказал станок. Их позвали с камвольной помочь. Солнце раздавало направо-налево горячие поцелуйчики, непросыхавшая лужа перед проходной стала съеживаться и вспархивала из-под башмаков мелкой пылью.

Едва новые жеребцы вошли в цех, весь табун работниц заволновался, принялся поправлять воротнички. Никита обладал былинной внешностью: медноволосый, широкоплечий, густобородый, а Елисей походил на потерявшегося принца из сказки: золотые кудри, античный профиль – настоящая синеглазая красота. Девушки дружно прожигали взглядами мужские спины, одна Лида не смотрела в ту сторону – стеснялась и вообще… Станок поломался не дежурно, а напрочь, поэтому спектакль быстро закончился, а возвращаться на камвольную уже не имело смысла.