Книга О чем смеется Персефона, страница 72 – Йана Бориз

Нынче поздно, Ипполита уж не догнать. Но она не станет опускать руки, напротив, в его отсутствие начитается и превратится из сварливой грызуньи в достойную собеседницу, еще лучше – соратницу. А самое главное, она больше не позволит себе скандалить.

Аполлинария выбрала из библиотеки книжки поумнее, попробовала конспектировать. Дело шло туго, сказывались невнимательность и отвычка школярствовать. Через два года началась война, и сразу же перестали приходить письма из Туркестана. Общество поволновалось новыми разговорами и вернулось к привычным. Осенью Ипполит не возвратился. Грусть затапливала Москву вместе со снегами, подмораживала нутро проулков и опустевших по военному времени казарм. На Новодевичьем уже катались на коньках, а перед Спасскими воротами так и не присыхала к брусчатке соленая каша. Тамила выросла, скоро уже влюбится, тоже станет страдать… Нет. Этого мать не допустит, оградит. Пусть уже лучше выходит по расчету, как давняя подружка Веселина, за богатого и нелюбимого.

Баронесса снова сравнивала себя с пушкинской Татьяной: сценарий для нее написан совсем другой, а финал у них одинаковый: обе замужем и несчастны. Она хотела сочинить стих, но почему-то написала очередное любезное письмецо Евгении Карловне.

Январь выдался суетливым и расточительным, всюду звали, собирали взносы на помощь армейцам, учились делать перевязки и ходить за немощными. Аполлинарии вся эта докука не пришлась по душе, но отнекиваться не представлялось возможным: так велел долг русских женщин и придирчивая мода. В феврале она слегла с тяжелой простудой, закашливалась до остановки дыхания и страдала жуткими мигренями. Множились и матерели дрязги с Тамилой.

Через полгода экспедиция Ольденбурга завершилась, но Осинский с ними не вернулся. Он вообще не встретил их и не сопровождал. И никому не писал. Аполлинария Модестовна проворачивала барабан последних лет, увешанный картинками непримиримой семейной жизни. Вот Ипполит вернулся из первого похода, не радостный, а озабоченный. Потом у них приключилась супружеская ночь без объяснений и вообще без особенного пыла. Дальше она видела только его склоненный над рабочим столом затылок, не лицо. Потом новое расставание.

Сердце ухнуло с удвоенной силой и пустило по телу лишнюю порцию тепла, баронессу бросило в жар: в ее беде виновата никакая не наука и не чудодейственный Восток – ее венчанный супруг попросту влюбился, его помыслами правила иная особа.

Проговорив однажды про себя эту горькую фразу, Аполлинария Модестовна уже не смогла ее забыть. Она корила поочередно его и себя, иногда вероломному супругу доставалось больше упреков, иногда меньше. Себя она тоже жалеть не думала, костерила кикиморой и спесивой коровой, но злость от этих слов не уменьшалась, не отдалялась, не притухала.

Желая отомстить, баронесса стала избавляться от любимых вещей Ипполита Романовича. Сначала подарила Олимпиаде его парадный фрак, потом раздала в церкви пестрые галстуки, отнесла в гимназию две толстенные энциклопедии и пару-тройку скучных книг по истории Древнего Востока. Она хотела спровадить из кабинета и плеточку из козьей ножки, и войлочные аппликации, и сборный макет юрты, но кому они нужны? В конце концов, озверившись на злодейку судьбу, она явилась в авантажную художественную лавку на Тверской, через один или два дома от Елисеевского, потребовала самого главного оценщика и потащила его смотреть Персефону. Еврей-антиквар оказался пронырливым, быстро нашел, кому сбыть фамильный мрамор за немалую, но и не фантастическую цену. Осинская согласилась. Раз нет в ее жизни Ипполита, то и память о нем следовало поскорее отправить на прилавок и дальше – в чужие руки.