Книга О чем смеется Персефона, страница 69 – Йана Бориз

Проведя всю коротенькую и простенькую жизнь в родительском поместье, Аполлинария Модестовна зачаровалась Москвой, ее многолюдьем и пассажами, великаншами-церквами и вернисажами, элегантной простотой знати и баснословными, непостижимыми тратами промышленников-мещан, раннепетровским зодчеством и непонятным декором ар-нуво. Да, Москва умела брать в плен и держать в заточении сердца и головы.

После венчания молодожены поселились в Старомонетном переулке. Юная супруга летала по комнатам зачарованной лебедушкой, переставляла пуфики и буфеты, вазы и этажерки. Среди этой изысканности она чувствовала себя деревенщиной. Муж смеялся над ней, говорил, что Москва и есть большая деревня. Молоденькая баронесса ревностно охотилась за модисткой, мучилась в выборе лошадей для собственного выезда, открывала свою гостиную, заводила знакомства, посещала дамские кружки. Ей предстояло стать незаменимой, однородной искоркой этого фейерверка, что требовало немалых трудов. Они крепко подружились с Евгенией Карловной и семейством Якова Александровича, с батюшкой Евстархием и грозной настоятельницей Виринеей. Теперь читать приходилось не для души, а чтобы поддержать разговор, стихи же она совсем забросила, сочтя продиктованными неимоверной скукой и провинциальными вкусами. Даже альбомчик кинула в камин добродушных Брандтов.

Супруг не имел касательства к развлечениям, да и ко всему их быту, – он грезил исследовательской карьерой, все время проводил либо на заседании научного кружка, либо в собственном кабинете. Кроме квартиры Ипполит Романович оговорил с отошедшим от дел родителем взнос на финансирование экспедиции в Туркестан. Тогда, на суматошном и переменчивом рубеже веков, многие бредили Азией, бесконечными степями, границы которых незадолго до этого распахнули и раздвинули смелые русские генералы и решительные казачьи полки. Там мнились шелка и специи, золото и бирюза, тучные стада джейранов и бесценные меха куниц, горный хрусталь и тонконогие скакуны под узорчатыми чепраками, урожай персиков, арбузов и алычи, сладкие дыни и отборный виноград. Не то чтобы в Москве это напрочь отсутствовало, были и ткани, и изюм, и пахлава, но все любопытничали посмотреть своими глазами на женщин под покрывалами, верблюжьи караваны и увитые мозаикой, как плющом, мавзолеи.

Барон Осинский наладил сотрудничество с Сергеем Федоровичем Ольденбургом, составлял и носил записки, часами просиживал в приемных, разбирал мудреную арабскую вязь, разговаривал с имамами из Татарской слободы. Аполлинарии он не докучал, их брак светил керосиновой лампой за толстым стеклом: не пылал опасным костром, не обжигал, но и не тлел обреченной на издыхание спичечкой. Дочка Тамила Ипполитовна родилась в одна тысяча девятисотом здоровенькой и некапризной. Аполлинария незаметно поправилась и быстро снова же похудела. Ребенок добавил ей нежности, а любовь разрослась вдвойне: теперь она вмещала не только мужа, но и дочь. Тасенька рано выучилась командовать кормилицей, а потом и гувернанткой, требовала пирожных, сластей, так что маменька выражала серьезную озабоченность фигурой юной мадемуазель. В девятом Ипполит Романович отправился в Первую Туркестанскую экспедицию и через год вернулся с пьяным, ничего не замечавшим вокруг взглядом. Он не польстил жене за ее старания принарядиться и муки тугого корсета, не упомянул, как подросла и похорошела дочка, не похвалил новый комод и круглый столик, не оценил приготовленных французским поваром блюд – специально для него. Глава семейства равнодушно поел, потрепал Аполлинарию по репсовому плечу, поцеловал рыжую макушку дочери и закрылся в кабинете.