Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Слезы высыхали и набирались сызнова. Когда она добралась до набережной, Мирре пришлось остановиться и как следует проплакаться. Серая и тщедушная Москва-река не шла ни в какое сравнение с морем, зато она родная, на ее берегах росло много деревьев с надломленными веточками, а у моря – нет: штормы уносили все к горизонту, губили, разбивали о скалы и растаскивали по дну. Она пошла дальше, скоро уже родной двор, там мать с отцом, братья, соседи, знакомые… Язык не находил слов. Лучше бы не сразу домой… Она снова, в который уже раз, остановилась. Начало не желало сочиняться. Если задать с увертюры верный тон, потом будет проще пришивать к нему такты…Эх, кабы Тамила оказалась вблизи и согласилась выслушать!.. Существовала мизерная вероятность, что она вернулась к матери, но и эта малость лучше, чем ничего. К тому же у Мирры сложилась теплая, хоть и неискренняя переписка с Аполлинарией Модестовной. Заступничество баронессы могло принести пользу, а та по всем признакам ей сочувствовала. Желание оттянуть неизбежную сцену на потертом ковре отчего дома привели ее в Старомонетный переулок. Дверь отворила толстуха в сальном переднике, за ее юбку цеплялись два сопливых малыша – белобрысый мальчик и рыженькая девочка. Аполлинария Модестовна тоже находилась дома, сидела в единственной оставшейся ей комнате. Что ж, новые власти обошлись с дворянской фамилией без раскланиваний. Мадам не удивилась гостье: – Добро пожаловать! Все-таки изволили вернуться? Знать, не угодили вам gourmandises étranger[22]. Услышав ее позабытый голос, Мирра не сдержалась и заревела. Баронесса неожиданно подошла и обняла ее, прижала к груди, как родную. – Ну полноте, всякое бывает, – шептала она в затылок, не разжимая рук. – Я тоже жду, когда моя девочка вернется. Надо дать вам всем время повзрослеть. Это ничего. Неожиданно для себя Мирра начала рассказывать, вываливать обиды, отчаяние, тоску, то, чему в письмах не находилось слов. В начинке этого пирога имелось мало правды, но пока она говорила, сама начинала верить вымыслам. Аполлинария Модестовна осторожно отстранила ее, заглянула в заплаканные фиолетовые глаза: – Он вам изменял? Завел пассию? – Что? Нет, боже упаси, мадам! – Я же все вижу. – Она снова обняла свою худенькую несчастную гостью, давая ей возможность выплакаться. Если бы у Осинской сохранились все ее комнаты, Мирра могла бы попроситься пожить, хотя бы переночевать. Но та ютилась в одной, без служанки, без отдельной уборной и кухни. Надлежало идти к своим и падать в ноги. И все равно после разговора и кипятка со смородиновым листом полегчало. Больное единожды проговорилось и второй раз сумеется, и в третий. Веточка срастется и зацветет. Она поклонилась баронессе и закрыла за собой дверь. * * * Проводив Мирру, Аполлинария Модестовна налила себе новую порцию кипятка, притушила керосиновую лампу и уселась перед черным окном. Брак – это непросто. Жаль, что она не сумела внушить это своей синеглазой ласточке, легкокрылой песенке. У нее самой тоже сложилось не как в сказках. В чопорной, но обедневшей семье Рауль-Шварцмеер за неимением солидного приданого очень ценили происхождение, поэтому обрадовались, когда к дочери посватался барон Осинский – небедный, правда влюбленный не столько в прелестную невесту, сколько в неизведанный Восток. Ипполит Романович отказался от всех привилегий своего сословия – от скачек и конюшен, ложи в опере и членства в клубе, выторговав себе квартиру и право заниматься недешевым увлечением. |