Книга О чем смеется Персефона, страница 55 – Йана Бориз

Экипаж остановился у большого, давно не беленного дома. Жилище растекалось многочисленными переходами, внутренними двориками, жаровнями, казанами и низенькими деревянными диванами, клетками с птицей и лестницами в никуда, шпалерами и тандырами, растущим взаперти виноградом и расставленными как попало, брошенными без пригляда корзинами. Это все напоминало старинную восточную шаль: вытканные при рождении цветы кое-где засалились и блестели, кое-где вообще прожглись и чернели пещерками в неизвестность. Такие служили веками, собирая чужие слезы и судьбы, обличая, обрекая или оберегая. Когда хозяйка вываливалась из парной, она прикрывала платком срам, когда плясала в кругу – расплескивала по плечам крылья. Никто не знал, каким орнаментом наделила его безымянная, давно почившая мастерица. Вещь сама сочиняла себе рисунки, придумывала краски и узоры, цвела из года в год разными сюжетами.

Азиф еще раз попросил поклониться его отцу и матери, смотреть кротко и не заводить бесполезных разговоров. Она все сделала, как он велел, и вслед за молчаливой служанкой прошла в дальнюю комнату с окошком внутрь. Через час за ней пришли и отвели в завешанную коврами трапезную. Если бы проворная девушка не привела Мирру за руку, она сама ни за что не нашла бы сюда дороги.

Служивший некогда в Санкт-Петербурге хозяин прекрасно владел искусством европейского этикета, разбирался и в родословных древесах российской знати, и в книжных новинках. Мать больше молчала и кивала седой благообразной головой. Мирре она показалась удивительно красивой: огромные агатовые глазищи, густые длинные ресницы, аристократический профиль. Вот на нее и походил Азиф. Отец же к старости растолстел и обрюзг, теперь не разобрать, кем был в молодости: гончей, волком или медведем.

– Завтра свадьба, – сказал отец. – Вы станете мусульманкой и нашей дочерью.

Мать согласно кивнула, и у Мирры потеплело на сердце. Вот так просто, без лишних приготовлений или вопросов. Никто не поинтересовался, отчего нет ее родителей, отчего без сватовства и прочих установленных обрядов. Очевидно, в этих краях похищать жен – будничное дело. Трое приятелей Азифа, отобедав, удалились, вскоре и невесте позволили уединиться в отведенной келье. На этот раз ее не проводили, поэтому путь вышел долгим.

Ни вечером, ни ночью жених к ней не пришел – наверное, не положено. Она отказалась от ужина, удовольствовавшись чаем со сладостями, и с предвкушением завтрашнего судьбоносного события прикорнула на своей лежанке.

Наступило утро самого радостного дня в жизни каждой женщины, что выходила замуж по взаимной любви. Оно обрадовало замечательной погодой, которая вообще не походила на январь в привычных российских широтах, скорее на апрель. Мирра надела приготовленное платье, накинула на голову покрывало, из-за коего ничего не могла разглядеть, и ступала меленькими шажочками, лишь бы не напороться на гостей или не навернуться. Даже Азифа она не видела, зато представляла себе, как он хорош в праздничной одежде, белом чекмене с саблей на боку, алой феске и высоких сапогах. Про штаны ей думать не хотелось, там жил толстячок, с которым все еще предстояло подружиться. Ритуал проходил на турецком, поэтому ей пришлось просто поскучать. Гостей собралось не много, стол накрыли, как вчера, без излишеств. Вина и прочих горячительных напитков не подавали, но об этом ее успели предупредить. Гости много и весело угощались, еще больше говорили, однако невеста снова ничего не понимала.