Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
– Это ведь не все, что ты хотел сказать? Что еще? – Она попробовала заглянуть ему в глаза, они темнели ласковым мхом, но не приглашали опрокинуться в свои зеленые объятия, закинуть руки за голову и все забыть. – Война будет. – Война? Так и без того уже который год война. – Нет, теперь будет гражданская, как хотел товарищ Ленин. Я выезжаю в Харьков в составе красноармейских полков под командованием Антонова-Овсеенко, будем пришивать Украину к нашему Красному знамени. – Он грустно вздохнул и наконец налил себе компота. Первый стакан опустел в три глотка, но за вторым Чумков почему-то не потянулся. – Знаешь, а нет ли у нас водки? Помнишь, я припрятал бутылек? – Да, конечно, куда поставил, там и стоит. – Тамила выскользнула из-за стола, пробралась к окну и вытащила из-под подоконника туго свернутый кокон. Внутри нашлась бутылка. Она плеснула в чистый стакан. Революция – ремесло кровавое. Мужчины не могут без драк, это их игры, которые вырастают вместе с мальчиками из детских потасовок, так же как куклы вырастают вместе с девочками, становясь настоящими детишками. Сильный пол воюет, слабый нянчит. – Ты… ты непременно должен уехать? – Ее голос осип, вопросы прозвучали репликами Бабы-яги из рождественской сказки. – Однозначный прелюд. Это, считай, мобилизация. И потом кто, если не я? – Он невесело рассмеялся и снова налил себе, посмотрел на Тамилу, она помотала головой, бутылка вернулась на стол и припечаталась вдесятеро сложенной вощенкой. Негодные, вредные мысли метались, не находя раскрытой двери. Выходило, что ей предстояло жить с Настиной семьей и матерью Чумковых, которая пока даже не свекровь. Своих денег нет, у maman просить зазорно. Очень неказистая disposition[19]. А вдруг со Степой что-то случится на этой проклятой войне, в этом забулдыжном, неприветливом Харькове? Вдруг его ранят или… или что-то похуже? Что тогда? Она взяла ледяную бутылку, налила себе с четверть стакана, задержала дыхание и отхлебнула. Горькое питье скатилось по горлу, как санки по горочке, на миг сбилось сердцебиение, зато потом внутри приятно потеплело, комната приятно закружилась. И тут же в голове раздалось неприятное постукивание: это Аполлинария Модестовна отбивала ноготками нетерпеливую дробь, интересовалась, как ее строптивая дочь до такого опустилась и не угодно ли ей пожаловать в материнские объятия. Рядом с maman щерился и потирал волосатые руки мордастый Захар. Тамила дернула головой. Нет уж! – А ты умеешь ли. Тебе нравится? – Она потянулась за водкой, допила остаток, но в этот раз вслед за ним не пожаловали ни тепло, ни головокружение. – Отец всю жизнь мечтал служить, за то и погиб. Меня в честь Разина назвал… Наверное, напророчил. – Он крепко прижал ее к своей пропахшей потом рубахе, потом отстранился. – Я ополоснусь. Польешь? А дальше все покатилось по традиционному сценарию всех влюбленных во все времена. И вот над древней Москвой снова распахнулось рождественское небо. В него устремились тысячи глаз и молитв. Старый мудрый город благодушно смотрел на людей с высоты своих колоколен и одаривал их к празднику гранатами Кремля, рубинами Новодевичьего, янтарями деревянных усадеб, малахитами многослойных крыш, бриллиантами замерзших прудов. Новые улицы, ровные и широкие, звали прокатиться в санях с бубенцами, а извилистые старенькие – прогуляться пешком, цокая каблучками по наледи. Иней – самый старательный живописец из всех известных, он без устали закрашивал серебрянкой каждый прутик, жердинку и даже сосновую иголочку. От его усердия вокруг становилось светлее без всякого солнца и радостнее без всякого повода. Умная и добрая Москва все видела и понимала, хотела помочь своим детям, укрыть за стенами, но они сами вылезали и убегали прочь с криками и выстрелами. А что она могла поделать? |