Книга О чем смеется Персефона, страница 57 – Йана Бориз

– Не смей уходить одна в такую смутоусобицу! – ругал ее Степан. – Ну куда тебе надо? Скажи мне, я с тобой пойду.

Она не сумела объяснить, что нельзя позвать его с собой, чтобы от него же и уйти насовсем. Придирки запутались в ласковых словах, смялись. Назавтра Настя – та еще любительница посплетничать! – рассказала про неудачливую поклонницу Феньку Ватрушкину, приходившую иногда нянчиться с соседскими детьми, и про ее посягательства на Стенюшку. Они вместе посмеялись. Вечером Тамила шутливо кольнула Чумкова упоминанием растрепанной Феньки, он застеснялся, покраснел, будто его застали телешом.

– Это неважнецкая история. И вообще, неужто ты, Тамила Ипполитовна, забыла правила хорошего тона? Мужчинам позволительно судачить только о войне и о политике. О прочем, тем паче о девицах, – это грехопердия. Меня так отец учил. А ты что, ревнуешь? – Он задорно подмигнул и залился таким счастливым неистовым смехом, что Тамила растеряла тщательно собранный букет сердитостей и обижательств. Степан притянул ее к себе, зарылся носом в волосы, целовал и шептал:

– Ты видела ее? А себя? Ну вот и все… А я вообще влюбился с первого взгляда, так что на меня все ставки проигрышные.

На этом глупости закончились, едва не разлучившее их происшествие оказалось заряжено холостыми патронами, но на всякий случай Тамила опасалась подходить к забору ближе трех саженей.

Времена становились все суровее: стреляли, нападали, грабили прямо на улицах. Женщины не переступали за калитку, продукты в лавке за углом покупал Архип сразу на всех и побольше. Вернее, не покупал, а выменивал. Чумков ночевал дома эпизодически, и его мать велела невестке перебираться наверх. Теперь избалованная наследница баронов Осинских спала на диване в общей комнате, а переодевалась и совершала туалет в кладовке. Жаловаться не следовало, революция – это та же война, могла приключиться любая «кашавасия», как говорил Степан. Тем более не подобало перечить будущей свекрови.

Тамила серьезно повоевала с борщом и победила его, пришла очередь голубцов, потом сырников. Перед кулебякой она сдалась, зато наладила уверенные дипломатические отношения с оладьями.

В середине декабря Степан вернулся злой и уставший, отказался от каши с грибами и показал глазами Тамиле, что хочет побыть с ней наедине. Она быстро накинула на плечи шаль, впрыгнула в чуни и встала часовым у порога. Он рассеянно чмокнул мать, похлопал по плечу сестру и направился к двери. Во дворе хозяйничала нестрашная метель, ду́хи, как обычно, прибирались перед Рождеством, превращая дворы и улицы в крытые парчой арены, налаживая иллюминацию сосулек и развешивая по веткам бахрому. Ночь спустилась ясная и остроглазая, звезды холодно наблюдали очередную человеческую комедию, не желая ни во что вмешиваться. Впрочем, может, то ставилась трагедия.

Молодые уединились в своем цоколе. Комнатка полнилась невыпотрошенным жаром. Степан открыл окно и задернул занавеску, Тамила поставила на стол кувшин с компотом, стакан, показала взглядом на притулившийся в подшестке латунный чайник, мол, не желаешь ли горячего вместо холодного. Чумков отрицательно мотнул обросшей головой, уселся за стол и опустил плечи.

– Все ли ладно? – Она подошла, села рядом, положила руку на плечо.

– Когда ты со мной, то да.