Книга О чем смеется Персефона, страница 54 – Йана Бориз

Им подали баранину на вертеле, истекавшую соком не хуже арбуза или хурмы, еще что-то невообразимое, посыпанное гранатовыми зернами, сдобренное пряностями и белым соусом. На столе толклись в изобилии чашечки с орехами, расписные тарелки с зеленью и сырами, лепешки на деревянных досках. Спутники разговаривали между собой на турецком, а с половыми – на азербайджанском. Мирра на слух не находила разницы. Видимо, ей придется выучить эти языки.

Бахрам ел много и часто вытирал губы полосатым платком, Фархад отщипывал кусочки от лепешки, макал их в белое с гранатом и подносил ко рту, будто не трапезничал, а щелкал семечки. Джавад успевал и угощаться, и не отводить глаз от чужой невесты. Он сказал что-то одобрительное Азифу, и тот горделиво приосанился. Похвалил, догадалась Мирра. Друзьям нашлось о чем побеседовать, так что развлекал ее по большей части тот же Джавад. Он поведал легенду Девичьей башни и обещал непременно туда сводить, расписал дворец Ширваншахов и достоинства восточных бань, кои также ей неукоснительно надлежало посетить. Затем пошутил, дескать, жаль, не сумеет сопроводить ханум в баню, хоть и несказанно этого желает. На провокацию следовало реагировать. Мирра посмотрела на Азифа, тот покосился, но промолчал. Значит, все хорошо, в этом краю ханжество не в чести. К концу ужина подали чай со сладостями – прозрачным лукумом и медовой пахлавой, засахаренными орехами и сушеными фруктами. Знай она, что ожидается такое чаепитие, вовсе не стала бы ничего есть, сохранила бы место для десертов. Они окончательно подружились с Джавадом, договорились назавтра побродить по старому городу и наконец распрощались.

Ночью она смилостивилась над будущим супругом, позволила потешить толстячка в его штанах. Больно – не больно, а что делать? Такова женская участь. Страхи оказались чрезмерными, на этот раз испытания выдались куда менее жестокие, но все равно без приятности. Разве что от ласк, но из-за боязни перед грядущей болью и они показались грубыми и стыдными.

Два дня проплыли парочкой влюбленных лебедей по окоему бакинской пристани. В глубинах Ичери-шехер нашлись живой, дышавший дорогой и пряностями караван-сарай и восточный базар, где торговцы коврами разложили свои драгоценности прямо на камнях, хвастались ими, зазывая по-русски и по-местному.

На третий день Джавад привел знакомую гнедую, запряженную в хорошо поживший тарантас: предстояла поездка в кишлак жениха. Мирра повязала платок, надела свободного кроя костюм и уселась возле зашторенного окошка, надеясь подглядывать в пыльную щелочку. Она уже полюбила Баку с его лепешками, бродячими котами и яростным морским ветром. Хорошо, что они поселятся именно здесь, среди горящих камней и горячих сердцем людей.

Дорога заняла больше трех часов, но шла вдоль моря и показывала иногда его синий уголок. Навстречу попадались небольшие селения из мазанок, стада овец и закутанные в покрывала странники на настоящих верблюдах. Никаких гор здесь не наблюдалось, и Мирра озадачилась, отчего же в Москве все считали Азифа горцем.

Кишлак выплыл из-за очередного поворота прилегшей у обочины плодовитой ярочкой – то ли палевой, с колтунами и репьями, с торчавшими мослами и равнодушной мордой, то ли просто запыленной. Она подъела прилежащую траву, поэтому оказалась окружена коричневым кольцом истоптанной мокрой земли, которая ее безнадежно пачкала. Отдельные бараки отвалились от материнского тела сомлевшими на солнце ягнятами, и непохоже, чтобы за ними кто-нибудь следил. Строения поднимались холмом от края к центру, но между домами не мелькали улицы или перекрестки – только разновысотные глинобитные стены, одна над другой, крупные кудри без какого-либо замысла.