Книга О чем смеется Персефона, страница 61 – Йана Бориз

Она помотала головой и двинулась дальше, оглядываясь и бормоча молитвы. Такая Москва не располагала к прогулкам, и лучше бы ей все же вооружиться Захаром.

О визите Тамилы мать узнала спустя неделю или больше. Семизоровская гувернантка Софья рассказала Олимпиаде, та передала дальше по недлинной цепочке. Только тогда припертый к стене биндюжник признался: мол, приходила какая-то фифа, он ее зазывал в дом, да она ни в какую. В тот злополучный день сама баронесса с Липой ходили на рынок выменивать ценности на еду, Захара не взяли, чтобы не умалять собственной жалобности и не провоцировать неспокойный люд. До этого уже случались инциденты, и лучше держать его подальше от таких щепетильных дел. Он ни о чем не доложил хозяйке по ее возвращении, вот и все. Оказалось, доченька приходила, наверняка мириться.

Аполлинария Модестовна обогнула облетевший и обметенный жадной рукой куст калины, на ветках застряли несколько капелек крови. Дальше тянулся прекрасного вида забор, напротив – заколоченная крестом будка башмачника и неказистый сруб с красным флагом на крыше. Она пошла вперед с решимостью конкистадора, не оборачиваясь и стараясь не слышать матерного лая чьей-то некормленой шавки. На следующем углу повстречался патруль с повязками на рукавах, потом проехала мирная телега с сеном. Стало спокойнее, но холоднее. С облаков сорвались плохо пришитые снежинки, начали выписывать долгие виражи над головами редких гуляк. Плечи обняло зябью, ноги окоченели; казалось, даже каблуки застучали громче. Баронесса запоздало подумала, что напрасно отказалась от шали, хоть та и трачена молью. Вслед за этим соображением пожаловало следующее: почему она не прихватила для Тамилы теплые чулки, муфточку и пальто? Могла бы и ту же шаль, и еще что-нибудь полезное для обороны от зимних стуж. И вообще следовало поделиться съестным, выменять и побаловать свою пташечку. Отчего же Аполлинария такая себялюбивая и неразумная? Или дочь все же права, браня ее за душевную глухоту и слепоту?

До жилища Чумковых оставалось две перебежки. В прошлый раз, явившись с Яковом Александровичем, ей показалось, что ехать надо на край света. Та золотая октябрьская улица мало походила на жухлую декабрьскую, Осинской приходилось останавливаться и вспоминать. Очередная калитка неожиданно оказалась открытой, из нее вылетел пятнистый барбос, едва не вцепился в юбку, и тут же на улицу вывалилась краснощекая баба в тулупе. В руке она держала грабли, ими же и загнала собаку обратно во двор.

– Простите, барыня, прибираемся. – Она с лету оценила нездешний покрой одежд Аполлинарии Модестовны, хоть та и нарядилась в самое неприглядное.

– Ни капельки не испугалась, – соврала баронесса.

– А вы кого-нить ищете? Или заплутали? – Баба явно не желала продолжать свое полезное занятие, почесать языком со случайной встречной представлялось более заманчивым.

– Признаться, ищу. Ведь дом Чумковых в той стороне? Я ничего не спутала?

Баба внимательно оглядела ее от обувки до шерстяного платка на голове. Ботинки от скуки порыжели, непритязательная шотландская клетка развесила крылья до самой поясницы, старое суконное пальто сливалось с такой же невзрачной юбкой. Вроде бы рядовая мещанка, а любое уличное обращение начиналось словом «барыня».