Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Ноги не стояли на месте, подгибались, требовалось либо идти, либо лечь и умереть. Она побрела в сторону вокзала. Почему Чумков выгнал Тамилу? Или не выгонял, а она ушла сама? Скорее второе. Узнала про боевитую Феньку и не стала терпеть. Правильно. Сама баронесса поступила бы именно так. Вот и увидела истинное лицо, поняла, каковы аппетиты у жадного срама. Это, конечно, хорошо: за одного битого двух небитых и так далее. Но куда же делась Тасенька? Будь в городе неуемная Мирра, то непременно следовало искать у нее. Или?.. Вдруг Тамила уехала к Мирре и ее горскому супругу – в те места, откуда пришло письмо? Наверняка! Или они вместе подались куда-нибудь еще. Надо написать этой Аксаковой, или какое имя она сейчас носит, выспросить. Аполлинария Модестовна кинулась домой, влетела разгоряченной скаковой лошадью, отыскала зачитанное до дыр письмо из далекого Баку и принялась писать ответ. Как ни странно, Мирра вскоре прислала встревоженное и длинное послание. Тамила у нее не гостила, они даже не обменивались корреспонденцией, но что-то все равно заставило ополоумевшую от горя баронессу продолжить переписку. * * * Золотой – это желтый плюс розовый. Такой запомнилась их старшая девочка, Есения, Сенюшка: желтые кудряшки и розовое личико. Кожа тоненькая – такая, как будто и нет ее вовсе, глазки незабудковые, пальчики нитяные, совсем крошечные. Став молодой мамочкой, Тамила окончательно приноровилась управляться с утюгами, сковородами и печными заслонками. Настя и свекровь помогали нянчить малышку, военная фортуна хранила любимого муженька, регулярно повышая в чинах. Будучи тяжелой, Тамила не желала показываться матери на глаза, но после родов собиралась помириться с Аполлинарией Модестовной, похвастать золотой Есенией и пробивным Степаном. Зимой тащиться было недосуг, весной немилосердно сырели ноги, и встреча все откладывалась. Ребенок отнимал все время и силы, но имелось и еще кое-что: она пообносилась. Старые ботики прохудились, теперь без калош в них никуда, платье, в котором ушла из дому, давно отправилось в узел для ветоши, другое, что купил Степан, сначала застиралось, а потом растянулось беременностью. В оставшемся, залатанном, она ходила каждый день и изо всех сил берегла, но ведь ничто не вечно под луной. В общем, у нее не наличествовало подходящего случаю гардероба, зато счастье переливалось через край. Роды явно пошли Тамиле на пользу: лицо помудрело и стало уже, одухотвореннее, щеки подтянулись, глаза углубились, даже стан постройнел. Но она все равно не считала для себя возможным наносить визит maman в старом платье. Гражданская война уверенно шла в сторону победы Красной армии. Это означало, что скоро вернется Степан, и тогда жизнь заиграет праздничные мазурки не хуже, чем на губернаторском балу. Так казалось до тех самых пор, пока не стукнул первый ком земли по маленькому гробику Есении. Тамила родила ее осенью восемнадцатого, а потеряла в июне девятнадцатого. Младенца забрала лихорадка. Всю зиму и продувную весну они берегли дитя от простуды, а летом тревоги отпустили – вроде бы солнечно, и девочка уже подросла, самозабвенно ползала, даже вылезли первые зубки. Не получилось уберечь. Хворь напала стремительно и за неделю утащила малышку в могилу. Стояло лето, и аккуратная, совершенно кукольная домовинка походила на коробку цветов. Их навалили буйными охапками: ромашки, георгины, флоксы, анютины глазки – все подряд. Под этим душистым покровом спряталось и беломраморное личико, и кружевной чепчик, и смешное пузико в глупом, скроенном наугад саване. Как будто Есения загодя схоронилась под цветами, предпочтя их сырой земле. Мать обеспамятела от горя, отец нетабельно примчался с фронта и запил по-черному. Кстати, этого она ему так и не простила. |