Книга О чем смеется Персефона, страница 178 – Йана Бориз

– Тс-с, дедушка спит, – объявила Владлена Ярославе.

Когда все снова уселись на старые места, в дверном проеме возникла Аполлинария Модестовна.

– Прошу простить. Ипполит Романович устал с дороги и прилег вздремнуть. У вас, надеюсь, ничего срочного? Мне, право, неловко, что пришлось держать вас всех на кухне, но нам требовалось поговорить с супругом наедине. Это непростительно, но все же умоляю снизойти. – Она покаянно наклонила голову.

– Да что вы, мадам, мы только рады. – Тамила вскочила, неожиданно для себя обняла мать, и баронесса ей ответила крепкими, совсем не старушечьими объятиями.

– Доченька моя любимая, как же я рада, что papa вернулся!

– И я, – выдохнула Мила вместе со всхлипом.

– И я! – Владка не выдержала, тоже подбежала к ним и обняла обеих.

Три женщины немножко постояли и наконец расцепились.

– Ну, мадам, расскажите же нам все! Что говорит papa? Где он был? Он совершенно обеспамятел?

– Да какая разница, Тасенька? Он мало что помнит, путает… Главное, он вернулся, он дома! – Баронесса выдохнула и тяжело опустилась на стул.

– Да я к тому, чтобы снова его не потерять.

– Все во власти Господа нашего.

– Да не потеряем. Уже много было потерь. Теперь наступило время все находить, – оптимистично заявила Владка.

– Верно, доча, – хмыкнул генерал.

– Верно, Степан Гаврилович. – Теща обернулась к нему впервые за всю жизнь и также впервые назвала по имени-отчеству. – Вы простите меня. Я была так жутко неправа. Надо уметь прощать и понимать, это ведь и означает любить.

* * *

То ли тем июньским вечером звезды сложились по-особенному, то ли пророки необыкновенно удачно сыграли очередную партию в человеческие судьбы, но всем захотелось встретиться с кем-то, отодвинутым на галерку. Кебирбану сидела на краю арбы, высокая стерня щекотала босые, как в детстве, ноги. Сзади рысили два грозных алабая, изредка перелаивались, отпугивая волков. Ночной ветер – самый мудрый из всех советчиков – нашептал ей навестить сестру, грозную колдунью Карасункар, и теперь каурая мерно помахивала хвостом, а старый Ермолай мурлыкал под нос заунывную песню.

Дорога вилась в обход деревушки, над откосом, куда кто-то нерадивый уронил корявое бревно – ни проехать ни пройти. Пока старик распрягал лошадь, привязывал корягу к упряжи и оттаскивал в сторону, пока снова запрягал, минула полночь. Темные тучи, собравшиеся с вечера, куда-то разбежались легкомысленными девками на гулянье. Дальше покатили под масляной луной и яркими звездами, отдохнувшими, принарядившимися, выспавшимися за пасмурный вечер.

Зинат ушла из их с Полатом дома в голодном году, сказала, что черному ястребу пора расправить крылья над родной степью и защитить свой народ. Кебирбану подумала тогда, что ей просто претит объедать семью за их и без того тощим столом, но удержать, уговорить не хватило сил и совести: дети стали прозрачными, муж едва волочил ноги на свою бесполезную службу, каждый день на их улице кто-нибудь умирал и никому не накрывали поминального стола. Люди снимались с места и уходили к Бухаре, Самарканду, где не лютовали зимы и земля родила не одну траву для табунов, но и прокорм для человечьего племени. Тогда, грешным делом, подумалось, что Зинат тоже нацелилась на юг, а разговоры про крылья – для отвода глаз. Кебирбану пожелала сестре счастья и пошла выкапывать лук. Однако через полгода к ним постучался высокий джигит во всем черном и молча протянул мешок. Полат раскрыл его и ахнул: две курицы, масло, курт, мешок крупы и кусок курдюка. К ним в руки попало богатство. Так они поняли, что колдунья жива и занята полезным делом.