Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Они сговорились с Ермолаем и поехали в степное логово ведуньи на безымянный островок посреди Иртыша, не такой огромный, как Полковничий, но вполне приличный, чтобы держать на нем овец и коз. Летом в степи не бывает настоящей темноты. Это в далеком Верном горы закрывали небо и забирали себе до капельки лунное серебро, кутали его в облака и убаюкивали. В те края мгла опускалась густым киселем – хоть ложкой черпай – и была важной и влажной, тягучей и ласковой. Степные же ночи светлы, как рысьи глаза. Ветер уносил темень вместе с ковыльими перышками, шакальими песнями и жарким потом слившихся под обрывом любовников. Остаток мглы тонул в реке, захлебывался в покрашенных луной волнах и разбивался о желтые пески. Возница почмокал губами, останавливая лошадь на просеке, подозвал собак, угостил и наказал сторожить добро. Ночной берег вздымался над плесом вражеским войском. Кебирбану спрыгнула с арбы и стала подбираться к нему сквозь заросли. Не знавшие сна репейники выжили отсюда безобидные травы и теперь цеплялись и жалили змеями, ранили и тихонько смеялись голосами сверчков. Ермолай распряг коня, стреножил и отправился за ней с мешком в одной руке и охотничьим ружьем в другой. Под широкополой ивовой шапкой примостился маленький причал, возле него болталась сонная лодка. Старик отвязал ее, загрузил внутрь поклажу и опустил в воду весла. Через полчаса тупой нос ткнулся в шелковый песок островка. Зинат встретила сестру у костра, они обнялись. – Тун жарык![59]– рассмеялась Кебирбану. – Ты вообще не спишь или знала, что я прибуду? – Сейчас полная луна, спать нельзя, надо рвать тархун и иргу. – А днем нельзя? – Днем я обирала барбарис и волчью ягоду. Тебе повезло застать меня, нынче второй амал[60], надо копать корни, рвать листья. В мушел[61]Cобаки травные силы крепкие. Потом, как луна повернется другой щекой, станет поздно. – Все верно: ты вообще не спишь! Зинат нырнула в зев своего жилища – то ли землянки, то ли шалаша, – вернулась с угощением: вяленой кониной, куртом, нежным козьим сыром и лепешками. Они сели вкруг огня, Ермолай подкинул сучьев и повесил на треногу старинный медный чайник. Потекла неспешная беседа про городское житье-бытье, про детские хворобы и кусачие базарные цены. Про себя колдунья не рассказывала, у нее тыю[62]. Через полчаса или час восточный берег замерцал розовым туманом, проснулись и засуетились разбуженные речным ветром ветви. Сытый Ермолай уполз под соседний куст вместе с висевшей на рогатине корпе[63], Зинат окликнула его и показала на спавшую у огня вместо кошки старую, но добротную шинель. – И как, грустишь, что он не пришел? – спросила она, собирая взглядом лоскуты уползающей ночи, будто намеревалась их сшить, как Мыстан[64]сшивала земные трещины. – Ты о ком? – Ты больше не увидишь младшего сына, но не грусти о нем. Он здоров, сыт и хочет остаться в чужом доме, там, где сейчас. Так лучше и ему, и всем вообще. У него все будет хорошо. Не зови его, отпусти всем материнским сердцем. Пусть живет счастливым. И знаешь… кажется, он станет там богатым. Только мы этого никогда не увидим, так хоть порадуемся издали. – Я очень хочу тебе верить. – Кебирбану опустила глаза и тайком вытерла слезы. – А Полат дома. И ему тоже хорошо. – Я рада, если так. Но где же дом? |