Книга О чем смеется Персефона, страница 181 – Йана Бориз

– Как где? Рядом с байбише. Он нездоров, он не помнит, что было. Это лучшее, что с ним могло случиться в старости. Хочешь его забрать?

– Забрать? – Глаза Кебирбану поймали отблеск догорающего костра и стали алыми, как у степной волчицы. – Нет, не хочу. Если ему хорошо, если не надо больше о нем заботиться, то пусть остается с ней. Мне надо растить внуков, помогать снохе, дочери. У меня семья, мне не одиноко.

По воде зашлепали разноцветные русалочьи хвосты рассвета. Зинат вытащила из холщового мешочка кумалаки[65], но старые глаза не могли различить начертанных на них рун. Она, не глядя, перебрала их и вернула на место.

– Трудно жить с человеком, который не помнит, – медленно и грустно промолвила колдунья. – Если ты не хочешь держать его рядом, если тебе покойно без него, то пусть лучше остается там, где сейчас.

– Я не желаю ему зла. Если Полату нужна моя забота, то я пойду и приведу его. Но если ему хорошо, то мне хочется подышать для себя.

– Дыши, сынлим[66], дыши. Каждой женщине надо немного дышать для себя.

Небо стало совсем светлым, над головой, в густых ветвях, замерцали птичьи голоса. Кебирбану оглядела остров – большой, зеленый, похожий на райский сад. Хорошо здесь жить и ни о чем не думать. Карасункар в лишнем не нуждалась, а малое легко добывала своим трудом. Остаться бы с ней до скончания веков, смотреть на реку, на тайнопись ласточкиных гнезд, заросли тальника у воды, бревенчатую избушку егеря за толстыми стволами. А зимой – на снег, белое полотнище степи, на котором буран рисует легкими завитками завтрашний день.

– А что, если дочь захочет его увидеть? – перебила ее мечты старшая сестра.

– Дочь? Если хочет, то всегда может написать. Или съездить. Это ведь ее отец и ее жизнь. Зачем мне думать обо всех и всем?

– Верно. – Зинат распрямилась, позволив наконец разглядеть свой причудливый наряд – длинную, отороченную беличьими хвостами хламиду. На груди висела связка тумаров[67], руки опоясывали деревянные и кожаные бизилики[68]. Такая живая, гибкая, свежая, как будто не прожила все эти годы, а пролетела над ними ястребом или проплыла мимо на своем острове. – Пойдем, отведу тебя в дом, приляжешь. Завтра еще поговорим, полечу тебя, внукам нужна здоровая и сильная ажека[69].

Кебирбану поднялась и последовала за хозяйкой. Они вошли в просторную и сухую землянку с кошмой на полу и огромной печью посередине. Тепло, наверное, в такой. Пахло жусаном и кислым молоком, совсем как в юрте, где началась ее любовь. У стены лежала стопка одеял, перед ней низенький круглый стол с чернильницей, пером и бумагой.

– Ты… ты разве умеешь писать? – удивилась Кебирбану. – И кому ты пишешь?

– Никому. – Могучая Карасункар смущенно пожала плечами. – Я только песни сочиняю. – Она повернулась, чтобы выйти.

– Скажи мне, только честно, – раздавшийся сзади голос был не таким как раньше – он звенел забытыми струнами. – А ты ведь мне приворожила тогда Полата, да? Помогла ведь? Это ведь все твои снадобья? Ведь чудес-то не бывает?

Зинат повернулась и посмотрела долгим взглядом на свою гостью:

– Я вылечила Полата-мурзу от каракурта. Каракурт – это верная смерть. А я смогла! Вот настоящее чудо. И об этом люди до сих пор шепотом рассказывают друг дружке в далеких аулах. А для любви… для любви никаких приворотов не существует.