Книга О чем смеется Персефона, страница 126 – Йана Бориз

– Вот твоя одежа. Если приспичило, то идзи. – Она смотрела насмешливо, июньские стрекозы мерцали невозможно прекрасными крыльями. От нее пахло ванилью и молодым здоровым телом, чистым, как синеокие озера, сильным, как дремучая энергия леса. Рука с простеньким бирюзовым колечком взялась за ворот, развязала тесемки. – Отвернись, я пераапранацца[28]стану.

Ким отвернулся, хмыкнул и неожиданно для себя самого снова повернулся, уставился на молочную белизну ее тела.

– А зачем отворачиваться? Я же уже все видел?

– Тады идзи сюды. – Олеся протянула руки, он не посмел отказаться, встал, уронил ненужную простыню. Они долго целовались, гладили друг друга, но утащить себя на лежанку она не позволила. – Сестра спит, а бабка не. И… довольно уж баловства. Увечары прыйдзеш, – сказала и наконец посмотрела ему прямо в глаза: не с вопросом, а приказывая.

– Конечно, приду, – прохрипел он.

– А теперь вжик в окошко. И чтобы тихо.

Он натянул мокрые штаны, гимнастерку, обнял сапоги и сиганул за подоконник мимо горшков с геранью. До части бежал оглядываясь. Едва рассвело, до побудки оставалось больше часа. По дороге вспомнилось, что он сегодня в увольнительной. Получалось, Олеся все знала, и это пугало.

Весь день Ким клял себя распоследними словами: мямля, фавн, изменник. Он старался думать о Ясе, но перед глазами почему-то вставала мраморная красота Брунгильды. Вечером он стоял перед домиком ее сестры на запущенной улочке за мостом.

– Нашел-таки? – Она подкралась с другой стороны забора, дышала через живую ширму жимолости.

– Что нашел?

– Домик.

– А ты думала, я заблужусь? – Его развеселило такое простодушие. После Москвы потеряться в Бресте стало бы самым смешным анекдотом.

Тонкий огонек свечи провел его через горницу, Ким сумел разглядеть непритязательный быт – лавки, струганый стол, потрескавшуюся печь. Они снова оказались в той же бледной комнатушке с лежанкой, которая вскоре окрасилась всеми цветами радуги, заиграла самоцветами, затопилась расплавленным золотом и серебром.

– Мы скоро отбываем на другую заставу, – шепнул Ким и не соврал: их действительно собирались передислоцировать в Каменец. – Навряд ли теперь увидимся.

– Конечно, свидемся, глупенький. – Она дотронулась прохладным пальцем до его римского носа, провела по губам, будто запрещая им произносить вслух неудобные слова.

Он крепко ее поцеловал, а потом вылез в окошко. Олеся задумчиво заплетала косу, не удерживала и ни о чем не спрашивала.

Вот и все, это приключение позади. Парни отнеслись к отсутствию с пониманием, начальство не застукало, а от Яси он сумеет скрыть. На днях их увезут отсюда и – aufwiedersehen, фрейлейн Брунгильда.

Поначалу представлялось, что Каменец помог. Солдатские будни утащили в свой омут, не находилось времени черкнуть пару слов домашним или невесте. Ким старался, хотел выложиться не столько перед командирами, сколько перед самим собой, будто это могло замазать оплошность, случку, амурный грешок. Он показал себя достойным сыном бравого офицера Степана Гавриловича Чумкова, отличником боевой и политической подготовки, но в первое же увольнение почему-то вышел из автобуса в Бресте и уже через полчаса с букетиком черемухи и кульком конфет стоял перед домиком Брунгильдиной сестры.

– Здрас-сьте. – К нему вышла не Олеся, а очень похожая на нее женщина постарше. Она говорила по-русски чисто, и голос оказался совсем другим, писклявым. – Олеси нет. Она дома.