Книга О чем смеется Персефона, страница 124 – Йана Бориз

Рядовому Чумкову, как спортсмену и гимнасту, легко давалась всякая физическая ерунда, и еще оставались силы нарушать устав – бегать за водкой для офицеров. Иногда старшины приглашали его за стол, потому что все уже знали, чьих он будет и где, с кем, когда служил уважаемый батюшка. Ким так и говорил – «батюшка» – и делал при этом умильную гримаску, как пушкинский Балда перед попом.

Восемнадцать – такое славное число, что не хотелось много думать, только делать, трогать, пробовать, начинать. Вот они не думали, а, пользуясь добротой взводного, просто гужбанили после отбоя, соревновались в лазании через забор и дальше – на дерево или на второй этаж какого-то девчачьего общежития, то ли учительского, то ли швейного. Ну и что, если застукают? Дадут наряд, а Киму и два не страшны, и три…

…Проснулся он оттого, что не мог дышать, что-то мешало, тягучее и тяжелое, с запахом полыни и невозможной чистоты. Он выпутался из чьих-то конечностей, с удивлением заметил, что они белые, мягкие, как суфле, и очень красивые. Комната была незнакомой, совсем не солдатской: вышивка на стене, кружевная занавеска на окошке. Рядом с ним спала девушка нездешней красы: русалка, белокурая фея, Брунгильда, рожденная из пены Венера. Профиль казался нарисованным на подсиненной наволочке, кожа – розовым лепестком, губы – прозрачным рахат-лукумом из ларька с восточными сладостями. Льняные волосы густо разметались по постели, одна грудь спряталась под простыней, а вторая любопытно высунулась, дразня ярко-розовым соском. Ким полюбовался, потом осторожно потряс за плечо.

– Доброе утро, Олеся. – Он сам не знал, откуда выскочило это имя.

– Ды яшчэ ж ноч[27]. – Брунгильде достался очень мелодичный голос, она как будто пела каждый слог.

– Я… хм…

– Голова болиц? Гэто не бяда.

На самом деле у него не болела голова, что очень странно – выпили-то вчера ого-го.

Она потянулась, не торопясь откинула покрывало, бесстыдно обозрела его голое тело, без спешки встала в полный рост. Тело Брунгильды светилось лунным камнем, бедра плавно покачивались, колыша золотой цветок посередине. Ким застыл. Простыня непроизвольно поднялась где положено. Он не смел признаться, что обеспамятел, что не ведал, как сюда попал и что спьяну вытворял. До такой степени потерять лицо – это хуже смерти.

Происходящему имелось и удобоваримое объяснение: эта комнатка вместе с Брунгильдой ему просто снится, он сейчас проснется в казарме и побежит на зарядку… Обидно… Совсем не хотелось, чтобы все обернулось только сном, мечталось о продолжении.

– Олеся? – Он еще раз попробовал имя на вкус. Неужели не ошибся?

– Что, милок? Сейчас рассольчику плесну.

Она принесла глиняный жбан с чем-то острым и безумно вкусным. Он выпил, вытер губы и несмело взял ее за руку.

– Иди ко мне. – Не выговорил, а прошептал.

Она рассмеялась, поставила пустой жбан на табурет рядом с лампой и толстой старинной книгой, легла к нему, навалилась, придавив сладкой тяжестью горячего тела. Он обхватил ее за талию, начал мять упругие ягодицы, бедра, томные бока. Олеся подалась кверху, теперь ему в лицо упирались ее тяжелые груди. Один сосок попал в рот, затвердел, по комнате проплыл низкий чувственный стон такого тембра, что все рассуждения, догадки и соображения мигом спрятались под лежанку. Он старательно обцеловал ее от подбородка до пупка, поигрался с золотым пушком и понял, что больше не сможет терпеть. Ее тело приняло его как долгожданный и драгоценный подарок, обрадовалось, как иссохшее поле летнему ливню, задрожало, как крепкая парусина под ветром, объяло жадным ртом, чтобы выпить до дна, затянуло паутиной, чтобы не отпускать. Он колотился внутри нее с жаром юродивого, и каждый удар приносил головокружительное счастье, потом барахтался в пучине, не имея сил для очередного вдоха, но, вместо того чтобы утонуть, воспарял в когтях могучей орлицы над пеной водоворотов и хотел снова в эту стихию, она звала его, он снова нырял и снова тонул. Это длилось целую вечность или Киму так только показалось, но, когда все закончилось, он страшно пожалел и захотел непременно повторить.