Книга Лют, страница 77 – Дженнифер Торн

Я поднимаюсь по склону вслед за Мэтью – мамочек отсюда уже не видно – и стараюсь успокоить себя, представляя, как их дети снова играют на здешнем пляже, но вместо этого перед глазами вдруг встает та фотокарточка с подписью «Хью, Мэтти и Энди идут в п. кл.». Трое мальчишек с широкими, лучистыми улыбками.

– В детстве вы дружили с Хью? – Как только я задаю этот вопрос, горло сводит спазмом. Мэтью никак не реагирует. Заполняю тишину натужным смехом. – Я просто видела фото, вот и все. Рука об руку, первый класс, школьная форма… А этот мальчик, Энди, – он, наверное, куда-то переехал? – А что, может, и так. Может, это другой Энди, не тот, который похоронен на церковном кладбище. Развевающиеся на ветру волосы лезут в лицо, я закладываю их за ухо. – Хью всячески уходит от ответа, и меня это огорчает. Поэтому я вас и спрашиваю.

По взгляду Мэтью мне ясно, насколько неуместным он считает этот разговор, и да, ладно, тут я с ним соглашусь. Я только что призналась, что в моем браке присутствует проблема общения, как будто Мэтью – мой психолог и я жду от него совета. Джо права: я – бумажная салфетка, цветок на кустике вереска, гнущийся под ветром, а вовсе не человек.

Мне следует проявлять больше характера в отношениях с Хью. Когда он превращается в кусок льда, я всегда ретируюсь, на цыпочках отступаю туда, где теплее. Проявлять осторожность я умею хорошо. Играть по неписаным правилам Хью меня отчасти заставляет инстинкт самосохранения – поди знай, что из этого его личные установки, а что – культурная традиция. Я должна соответствовать этому браку, этой стране, этому острову, иначе от меня отвернутся, меня отвергнут. Или изгонят – извергнут. Я буду вынуждена вернуться домой, в то место, которое никогда не считала своим домом.

Я ненавижу ссоры, вот в чем все дело. Ненавижу это иррациональное ощущение, агрессию открытого конфликта. Ненавижу тот факт, что гнев делает меня чрезвычайно уязвимой. И это не нравственная чистота, а обыкновенная трусость.

Мэтью останавливается, и на секунду мне кажется, что он до такой степени раздражен моим вопросом, признанием и последовавшей неловкой паузой, что отказывается сделать еще хоть шаг в моей компании. Затем я вижу поднятые зеленые маркизы и пионы в веселеньких подоконных ящиках. Вижу в окне Джемму Смит – она наблюдает за нашим приближением. Светлые с проседью волосы стянуты в рыхлый пучок. Колени уже подгибаются, и только прижатые к стеклу ладони не дают ей упасть.

Надо помахать. Вскинуть руку – без улыбки, как первый знак беды. Прежде чем мое тело отзывается на мысль, Джемма кричит, обернувшись через плечо, и отшатывается от окна, закрыв лицо ладонями.

Она знает. В глаза мне будто кинули раскаленный песок, легкие окаменели. Я должна быть сильной, авторитетной – здесь это служит чем-то вроде болеутоляющего. Непроизвольно оглядываюсь на Мэтью. Он скупо улыбается. В его взгляде сочувствие, пожалуй, даже поддержка, однако поза говорит о том, что в дом вместе со мной он не войдет. Это моя работа.

Дверь открывается. Том, отец Эйвери, заполняет собой проем.

– Значит, она умерла? – очень громко говорит он. – Умерла, знаю.

Я начинаю плакать, он тоже. Том прислоняетсяспиной к двери, его жена жестом приглашает меня войти. Ее губы плотно сжаты, она молчит, боясь разрыдаться.