Книга Лют, страница 35 – Дженнифер Торн

Воздух в церкви наполненлюдскими мыслями, желаниями, муками. Распахиваю дверь, выскальзываю наружу, оставив миссис Уикетт наедине с молитвами. Пытаясь отдышаться, прислоняюсь к стене арочного проема, жду, пока глаза привыкнут к дневному свету.

Молит ли она Бога о смерти? Она так часто об этом говорит. Миссис Уикетт отчаянно тоскует по мужу, и, вероятно, смерть видится ей следующим логическим шагом в жизни – шагом, который она охотно готова сделать. Такое иногда с каждым бывает.

Зажмуриваю глаза, вспоминаю себя семь лет назад. Тогда я вообще не могла представить какого-то будущего. Ни карьеры, хоть научной, хоть любой другой, ни крепких дружеских связей, ни родных, кроме бабули, ни надежды.

Нет, малюсенькаянадежда у меня оставалась. Ее хватило, чтобы я надела вечернее платье и в одиночестве вышла из своей каюты третьего класса, поднялась на верхнюю палубу и устремила взор на беспокойно вздыхающий океан, на луну, прочертившую по воде неровную, прерывистую дорожку, на бескрайнюю черную с отливом гладь. Помню, что я всматривалась в нее, воображая подводный мир, кипучую жизнь после смерти под толщей волн. У меня всегда хорошо получалось продумывать пути отступления.

Семь лет назад. В День «Д». В то же время, в другом месте.

Резко открываю сухие глаза – щиплет, точно за веки песка насыпали. Вокруг так много могил, что несколько секунд я только их и вижу, а церковь кажется огромным надгробным памятником, самым большим из всех. Под ногами у меня тоже мертвецы.

Пошатываясь, в каком-то оцепенении спускаюсь по ступенькам, и внезапно, словно вспышка, чуть поодаль из ниоткуда материализуется Хью. Он стоит посреди кладбища перед одной из могильных плит на семейном участке Тредуэев. Я по ошибке приняла его за статую.

Сглатываю что-то острое. Ну конечно, он здесь. Разумеется. Годовщина со дня смерти его отца. Хью поднимает глаза на меня. Я пробираюсь к нему, стараясь не наступать на более древние надгробия, покосившиеся и глубоко ушедшие в глинистую почву, и наконец оказываюсь на участке кладбища, где могилы, как бы это выразиться, поэлегантнее, пошире и украшены резными крестами и скульптурами ангелов. Со всех сторон – фамилия Тредуэй.

Опускаю взгляд, ожидая увидеть четкие контуры большого надгробного камня на месте захоронения отца Хью или плиту на могиле его матери, однако это надгробие гораздоменьше и одного, и другого.

– Ох.

Я наклоняюсь у ног Хью, кончиками пальцев провожу по высеченным буквам. Фредерик Эндрю Тредуэй.Имя мне знакомо, его обладатель – естественно, нет. Мой муж тоже его не знал. Брат умер еще до рождения Хью. Отколупываю и стряхиваю мох с цифр. Ну вот, теперь камень гладкий и чистый.

Мама приводила нас сюда, – прерывающимся от волнения голосом произносит Хью. – Мы всегда приходили накануне годовщины, отдать дань памяти. Отец бывал на кладбище только в этот, один-единственный день, а мама вместе с нами наведывалась сюда всякий раз, как становилось тяжело на душе. Когда накатывала скорбь. Это помогало. Она стояла вот здесь, – Хью обеими руками показывает влево, туда, где теперь могила матери, – а Джесс – тут, – кивает он себе под ноги, – и они обе плакали. Я страшно негодовал. Зачем меня сюда таскают? Я ведь даже его не знал! С самых малых лет меня не отпускало ощущение, что мама ждет от меня проявления чувств: слез, горевания. Господи, мне было всего три! Мы злились друг на друга, но она продолжала водить меня сюда, а я послушно ходил, даже когда подрос и уже мог сказать «нет». Нарушать традицию нелегко. Это настоящая битва. – Рука Хью ложится на материнское надгробие, как на плечо, словно вся эта речь адресована ей.