Книга Мое убийство, страница 35 – Кэти Уильямс (США)

Я зачищала историю экрана перед возвращением Сайласа, чтобы он не узнал, сколько времени я провожу за играми вместо забот о ребенке. Услышав, как хлопнула входная дверь, я усаживалась в кресло, накрывала грудь пеленкой, сверху клала Нову, по-прежнему чувствуя вкус застрявшего в зубах мяса.

Ферн не ошиблась, когда сказала, что мне нет смысла писать «Смиту, Пинеде и партнерам» с просьбой навестить Эдварда Ранни. Ответ пришел через неделю – идентичный тому, что прислали ей, только на мое имя. Возмутительно. Полагаю, для этих адвокатов я просто одна из «тех» женщин – жертва номер пять, а не номер два. А может, им просто нечего нам сказать.

До обскурации Эдварда Ранни оставалось два месяца. Как только его подвергнут этой процедуре, он впадет в стазис – по сути, в кому – на сорок лет тюремного заключения. Ранни будут сниться разработанные психологами сны, призванные увеличить его эмпатию; к его голове прикрепят венец из иголок, которые будут испускать разряды в бездействующие участки мозга.

Если опоздаем, мы с Ферн успеем состариться, прежде чем нам представится шанс пообщаться с Ранни. Прикол в том, что в таком случае нам все равно придется с ним побеседовать. Если мы сами на это согласимся. Встреча преступника с жертвами и родными, которые доживут до этого момента, – часть процесса реабилитации. Эдвард Ранни будет вынужден навестить нас – спустя много лет после того, как ответил нам отказом. Мне к тому времени исполнится семьдесят два. Нова будет старше, чем мы с Ферн сейчас. Невообразимо! Я тут же представила эту сцену: Эдвард Ранни у меня на пороге, я вскидываю седую голову, услышав, как он стучит в дверь.

Я не стала рассказывать Сайласу о том, что задумали мы с Ферн. Не ложь, а умалчивание правды – так это называют. Когда чего-то недоговариваешь. Но, будем честны, ситуация, когда стоит что-то сказать, но вы этого не делаете, – далеко не редкость, правда? Это случалось с вами сотни, тысячи раз, так ведь?

Когда Сайлас спрашивал, все ли у меня хорошо, я заверяла его, что да – почему-то эта разновидность лжи казалась мне наихудшей, пусть и самой незначительной по сути. Я старалась компенсировать собственную ложь, совершая мелкие добрые поступки, – класть камешки на другую чашу весов. Стучала по расщепленному ногтю, который Сайлас травмировал еще в детстве, – нервы под ним повредились, и Сайласу нравилось ощущение покалывания, когда я так делала. Разбирала носки по парам и сворачивала их в маленькие розетки, а затем раскладывала в ящике по цветам: от темно-синих и дымчато-серых к кирпично-рыжим и темно-коричневым. Брала себе худший кусок пирога – тот, у которого подсох один из срезов.

Если Сайлас замечал эти мелочи, благодарил меня за них, то они не засчитывались, и приходилось выдумывать что-то еще. К моему недовольству, Сайлас был и наблюдателен, и вежлив. Зарабатывать для себя очки без риска тут же их лишиться удавалось только по ночам, когда муж спал и я обнимала его во сне. Его грудная клетка поднималась и опадала. Я думала о том, что заключено под этими ребрами: о паутине сосудов, пористых тканях, разномастных органах. Во сне Сайлас выглядел как чудо – я имею в виду его лицо. Я узнавала в нем Нову – те черты, что она унаследовала не от меня. И безмолвно просила у Сайласа прощения.