Книга Улей, страница 57 – Тим Каррэн

– Кто-нибудь проверял хижину? – спросил он у Катчена. – Хижину Гейтса?

Катчен покачал головой.

– Зачем ему туда идти?

Хейс ничего не сказал.

Он точно знал, что оставил дверь широко открытой, когда уходил вчера вечером, но сейчас она была закрыта.

23

Любой мог закрыть ее, говорил себе Хейс, когда они, держась за направляющие тросы, шли к строению № 6. Кто-нибудь проходил мимо, может, кто-то из обслуживающего персонала, или просто кто-нибудь решил побродить утром.

Это было вполне возможно.

Но Хейс ни на минуту в это не верил. Погода была ужасная. Снег не прекращался, и ветер дул уже три дня, температура почти постоянно была минус пятьдесят, а из-за ветра казалось, что все семьдесят[24]. В такую погоду никто не выходит в поисках дополнительной работы снаружи. К тому же все сторонились строения № 6 и того, что в нем сейчас находилось. Может быть, будь лето и светло… но в этой вечно кричащей тьме – ни за что. Даже если бы кто-то увидел широко открытую дверь, то не вошел бы в нее, как в полночь не приходят на кладбище, чтобы закрыть скрипящую дверь склепа.

Суеверность или нет, но всему есть предел.

Хейс шел первым, закутанный в КЧХП, широко раскрыв глаза за пластиковыми очками. Катчен и Шарки следовали за ним. Все держались за направляющие тросы, чувствуя, как ветер пытается сбить их с ног, а то и оторвать от земли, унести в морозную тьму.

Хейс остановился у двери хижины.

Да, дверь была закрыта. И он понимал, что ветер не имеет к этому никакого отношения. Не было смысла искать в снегу следы, потому что ветер стирал их каждые десять минут. Прямо сейчас у двери возвышался трехфутовый сугроб, и Хейсу пришлось ногами разбрасывать снег, чтобы они могли войти.

Затем он отодвинул задвижку, с улыбкой глядя на цепь и свисающий с нее замок, и распахнул дверь, чувствуя, как навстречу устремилось тепло.

Войдешь туда, и они сгрызут твой мозг до костей.

Но Хейс вошел и включил свет, и остальные вошли за ним. Катчен закрыл за ними дверь. Они сняли варежки и очки и сразу ощутили запах. После свежайшего воздуха по дороге сюда зловоние в помещении было отвратительным и тошнотворным. Гнилой смрад болот и разбухшей на солнце дохлой рыбы.

– Боже, что за вонь! – сказал Катчен. – Зачем Гейтсу было оставлять этих тварей гнить? Они же бесценны.

– Смотрите, – сказала Шарки.

Ни Хейс, ни Катчен этого не заметили: угол стены закрывал бо́льшую часть лаборатории, так что видна была только разлагающаяся масса на столе. Но теперь увидели.

– Мейнер, – сказал Катчен.

Они никогда не узнают, что именно взбрело ему в голову и о чем он думал, и, наверное, это хорошо. Мейнер решил устроиться на стуле примерно в четырех футах от оттаявшего – и разлагающегося – образца; он смотрел на него в темноте. У Хейса были некоторые предположения на этот счет, но он не стал ими делиться. Он только глядел на Мейнера; ветер выл, дом трясся, и в воздухе повисло тяжелое молчание.

– Что… боже, что с ним случилось? – громко спросил Катчен, с лица его сошла краска.

Шарки не нужно было подходить ближе, чтобы поставить диагноз.

– Он мертв уже четыре или пять часов, полагаю.

– Мертв, – как будто удивленно сказал Катчен. – О боже, он мертв.

И это была правда.

Труп сидел на стуле, большие белые сапоги скрещены, руки в варежках на коленях. Мейнер выглядел вполне мирно, пока не посмотришь на его лицо, не увидишь, как искажен в беззвучном крике его рот, засохшую кровь изо рта и носа, похожую на старые пятна вина. И его глаза… пустые пурпурные впадины, из которых по щекам, словно скользкие яичные белки, стекала студенистая масса.