Книга Список подозрительных вещей, страница 29 – Дженни Годфри

Шэрон встала.

– Он и есть наш друг, – почти выкрикнула она, подхватывая с травы плед и с каким-то ожесточением принимаясь складывать его.

– Оставь их. Они всего лишь девчонки, – сказал Нил, кладя руку на плечо Ричарда, но тот сбросил ее.

– Вам нельзя играть вместе, – сказал он голосом, в котором слышалась тихая угроза. – Это неподобающе. Вы должны держаться своих. – Он дернул подбородком в сторону Иштиака.

Мне стало интересно, откуда он взял слово «неподобающе»; потом я вспомнила, как мальчик, которого я знала по младшей школе, сидел рядом со мной с книгой. Я пристально посмотрела на Ричарда, пытаясь взглядом воззвать к тому мальчику.

– Кто сказал?

Я вздрогнула от удивления – это заговорил Иштиак. Он уже встал и расправил плечи, словно пытаясь сравняться с мальчишками в росте, но вместо этого подчеркивая свою худобу на фоне их крепких тел.

– Пошли, – сказала Шэрон, глядя на Нила, который кивком дал понять, что нам надо уходить. И мы пошли прочь.

Я оглянулась. Ричард не мигая смотрел на Шэрон, а Нил держал его за руку, причем так крепко, что у него побелели костяшки. Шэрон была красной как рак, но я вдруг сообразила, что это не румянец смущения или робости. Шэрон была в бешенстве. Мы быстро прошли через парк, и она обратилась к Иштиаку:

– И часто такое?

– Постоянно, – ответил он, пожимая плечами.

Чем дальше мы уходили от Нила и Ричарда, тем оживленнее становился наш разговор. Словно решив, что шум поглотит присутствие мальчишек, мы обсуждали, кто лучше играет в крикет и кто взял больше мечей. Я то и дело оборачивалась в надежде не увидеть их позади нас.

В магазине нас ждали банки с холодным вишневым лимонадом. Я опустошила свою так быстро, что начала икать; это настолько рассмешило Шэрон, что лимонад пошел у нее носом. Мистер Башир и Иштиак присоединились к нашему веселью, и мы вчетвером безудержно хохотали, пока у нас не заболело все тело.

* * *

Вечером, когда я пришла домой, в доме стояла тишина, и потертое коричневое кресло, в котором сидела мама, когда спускалась вниз, пустовало, поэтому вмятины, оставшиеся после нее на кожаной обивке, были хорошо видны. Где-то дребезжало окно, и это заострило мое внимание на том факте, что по дому гуляет холодный сквозняк.

Я обнаружила, что задняя дверь открыта. Маму усадили в нашем крохотном садике; она все еще была в ночной рубашке и, ежась от холода, невидяще смотрела вдаль. Я пригляделась к ее осунувшемуся лицу. До того как все случилось, то, что на моем лице кажется прямыми линиями, на мамином описывалось бы в одной из моих книг как «тонкие черты». Я знала, что мама обладала особой, хрупкой красотой; сейчас же она была просто тощей.

Ее загнанный взгляд встретился с моим, и я медленно подошла к ней, как приближаются к раненому животному. Я чувствовала, что снова исчезаю внутри себя, и это чувство напомнило мне то, что я ощутила сегодня в парке. Я как бы находилась в ярмарочной комнате смеха и наблюдала, как одна из версий меня произносит: «Давай» и помогает ей встать, поддерживая руками, но не моими, и говорит это тоном, каким говорила мама, когда я была расстроена. Добрым, но твердым. Эта версия меня умылась и приготовила тосты для нас обеих, и мама откусывала маленькие кусочки и медленно жевала. Я услышала, как говорю: «Хорошая девочка, хорошая девочка!», уговаривая доесть до конца, а потом, до того как папа и тетя Джин вернулись с работы, уложила ее в кровать, будто она была моим ребенком, а не я – ее.