Книга Список подозрительных вещей, страница 26 – Дженни Годфри

– Ага, – сказала она и замолчала.

Я ждала, зная, что Шэрон нужно время, чтобы признать, что все не так уж хорошо.

– Папа спросил у меня, чем мы занимались вчера, и я рассказала ему, – продолжила она. – Он не обрадовался тому, что мы собрались поиграть с Иштиаком.

Надобности спрашивать почему у меня не было.

Шазия Мир была первой из смуглокожих, появившихся в нашем классе в младшей школе. Под школьной юбкой она носила брюки и была первым человеком, которого я увидела с кольцом в носу. Тогда мне тоже захотелось такое же. Не помню, когда мальчишки стали зажимать нос, проходя мимо нее, или когда все стали отказываться садиться рядом с ней за обедом. Зато помню, когда появилась песенка:

Фиалки синеют, розы красны, Шазия воняет, как осел на лугу.

Сначала я пела вместе со всеми, хотя чувствовала себя при этом неуютно; просто мне хотелось быть частью чего-то. Так было до того момента, когда появилась песенка, направленная против меня.

Фиалки синеют, розы красны, Мать твоя из дурдома, там будешь и ты.

И я перестала петь со всеми. Хотя кажется, что это было давно, я все равно чувствую себя неуютно, когда вспоминаю о Шазии, как она сидела в одиночестве в уголочке игровой площадки, пока однажды не исчезла. Никто так и не рассказал нам почему. Тетя Джин тогда сказала: «Уверена, это милые, уважаемые люди, – она имела в виду ее семью, – но очень надеюсь, что они будут держаться подальше».

Эти слова выражали мысли большинства местных жителей.

Затем память вернула меня к настоящему, и я задалась вопросом, не может ли быть так, что чувства отца Шэрон проистекают из более давних времен. До того, как мама замолчала, до того, как здесь поселился мистер Башир, до того, как мы с Шэрон подружились, однажды в церкви кое-что произошло.

В те дни мама часто пела во взрослом хоре, и мы с папой сидели и слушали: папа – как завороженный, а я вертелась на жесткой деревянной скамье. Именно в то воскресенье мы оказались на одном ряду с мамой Шэрон, Руби, и ее папой, Малколмом. При встрече они лишь кивнули нам. Викарий заговорил о «радушном приеме в городе людей любого происхождения и вероисповедания», и Малколм тогда произнес: «Как бы не так» настолько громко, что все уставились на него.

– Хочешь сегодня заняться чем-нибудь другим? – спросила я. – Я могу и сама увидеться с Иштиаком, а потом тебе пересказать.

– Нет! – выпалила она, хмурясь. – Но если кто будет спрашивать, давай скажем, что мы просто играем. Мама с папой сильно ругались, и я не хочу, чтобы они поссорились и из-за этого. Папа опять уехал на несколько дней, так что он не узнает. В общем… – Шэрон не закончила свою мысль и отвернулась.

– Ты плачешь? – неуверенно спросила я.

Она медленно покачала головой, все не поворачиваясь ко мне.

Я знала, что никто не будет спрашивать, чем я занималась, но сказала «да» на ее просьбу, испытывая странную неуверенность из-за ссоры родителей Шэрон, как будто пол у меня под ногами закачался или я оступилась. Они всегда казались мне довольными жизнью и как бы служили доказательством того, что счастливые семьи существуют. Они были моей надеждой на то, что однажды у меня будет такая же семья.

Когда мы подошли к магазину, Иштиак был уже на улице; его явно снедало нетерпение. Его волосы были аккуратно причесаны на косой пробор, в джинсах и белой футболке он выглядел необычно привлекательно. В школе Иштиак, будучи смуглым и умным, страдал от двойного социального проклятия; сегодня же я впервые обнаружила, что он довольно красив. Опустив взгляд, я увидела, что у него с собой спортивная сумка с калитками и битами. Я изогнула бровь: он воспринимает все серьезно.