Книга Цукумогами. Невидимые беды, страница 86 – Анни Юдзуль

– В хаосе есть свой порядок, – выждав мгновение, ответил Кион. Монетка исчезла из его пальцев, и рука неторопливо двинулась к вороту куртки. Это движение не укрылось от Овечки – тот мгновенно сорвался с места, исчезая за поворотом.

Кион выругался и поспешил за ним, на ходу отстегивая кобуру. Имеет ли он право применять оружие? Должно быть, нет – вместо воспоминаний о содержании нужной главы кодекса в голове почему-то всплывала песенка о стрекозе. «Легко летишь ты и поешь, одно движенье – и умрешь». Черт бы ее побрал! Кион торопливо свернул за поворот, еще не вполне уверенный в том, что готов – что хочет – угрожать оружием, но… пацана и след простыл. Кион развернулся на каблуках и торопливо огляделся. Белым цветом мелькнуло движение на мосту. Кион торопливо взбежал по плитам выше и уцепился за сваи. Запах ила и ржавчины стал почти невыносимым, теперь он покрывал его ладони, мгновенно въелся в лацканы, забрался под рубашку.

Кион выбрался на проезжую часть – машин здесь почти не было. Он успел разглядеть белесую макушку между высокими кустами, усеявшими пустырь с одинокой трансформаторной будкой. Свернув с дороги, Кион поднырнул под перила и спрыгнул на поросшую травой тропу. Пацан спустился в канал Тодзукэ, четвертый, извилистый и узкий, соединяющий основное полукольцо бывших каналов с ответвлением реки, ныне перекрытой дамбой.

Кион бросился за ним.

– Постой! – крикнул он. – Дай мне пару минут! Я просто хочу поговорить!

Овечка ловко соскочил на самое дно. Кион несся следом, разбрызгивая лужи. Да сколько можно! Он выхватил пистолет и выстрелил в воздух.

Овечка замер, поглощенный жутким утробным эхо. Оно пронеслось вибрацией, отражаясь от толстых бетонных стен и от металлической стружки, утопая в грязной воде. Кион, тяжело дыша, принялся разминать спину. Вот и пришло его время жалеть о пропущенных часах в тренажерном зале. Бенни, наверно, даже не запыхалась бы!

Овечка развернулся – его пронзительный взгляд вызвал взрыв мурашек у позвоночника. Он будто… считал в уме. Губы едва шевелились.

Кион сделал шаг ему навстречу, резко, порывисто, неуклюже, как это порой бывало с ним. Уставшие мышцы отозвались ноющей болью. Сейчас не время, ох не время! Мысок ботинка зачерпнул воды. Внезапно его стопа вспыхнула болью более существенной, чем нытье мышц, и Кион повалился на землю и зажмурился. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы взять себя в руки. Он все же поднялся, наплевав на боль и панику, буквально вскочил на непослушные ноги. Грудь тяжело вздымалась, холодный воздух обжигал ноздри и язык.

Паренек оказался ближе, чем он ожидал, буквально в десятке шагов. Хоть и был низким и хлипким на вид, он нагонял на Киона какую-то странную жуть, будоража его кровь и вызывая странное, какое-то инстинктивное желание сбежать. Кион вдруг понял, что паренек, должно быть, нарочно отвел его прочь от дороги: здесь, в конце канала, шепот шин стал почти неслышным, а голоса птиц, напротив, раздавались наперебой. Запоздало до Киона дошло, почему этот мальчик – вчерашний ребенок – так сильно пугал его. Эта мысль крутилась перед глазами, то и дело ускользая, а теперь резко проявилась, словно бы напала на него, прямо перед тем, как парень поднял руку с зажатым в ней пистолетом. Пистолетом Киона, служебным, выданным под роспись. Ох, сколько проблем у него будет – не передать. Кион вдруг отчетливо ощутил всепоглощающую усталость.