Книга Гитлер: мировоззрение революционера, страница 88 – Райнер Цительманн

Причины этой неспособности принять решение вытекают — как и во время попытки его путча 8–9 ноября 1923 г. — из оживления тех противоречивых импульсов в структуре личности Гитлера, которые Райх описывал словами «мятеж против авторитета с одновременным признанием и подчинением»[578]. В «деле Рема» «революционная» претензия Рема соответствовала «бунтарской», революционной тенденции Гитлера, в то время как рейхсвер для него, несомненно, по-прежнему в силу всего его жизненного опыта играл роль уважаемого и внушающего страх авторитета. Мир мыслей Гитлера решающим образом сформировался временем солдатской службы и событиями войны. Сюда относится и то, что Гитлер «в любой ситуации признавал авторитет офицера», а генералы были для него «особо уважаемыми персонами»[579]. Правда, отношение Гитлера к генералам изменилось в течение более позднего жизненного периода, особенно после похода во Францию и во время военных действий в России, но до последних военных лет его «робость» в отношении генералов сохранялась[580].

Не понимая эту противоречивость в мыслях и чувствах Гитлера, мы не можем объяснить и противоречивость его высказываний и действий в недели и месяцы перед 30 июня 1934 г.

10 марта 1933 г. из-за бесчинств СА Гитлер обратился с воззванием к партии, СА и СС: «С сегодняшнего дня по всей Германии национальное правительство осуществляет исполнительную власть. Тем самым дальнейшая реализация национального восстания становится руководимой сверху и планомерной. Приставания к отдельным лицам, препятствование движению автотранспорта и нарушения деловой жизни должны быть принципиально прекращены»[581]. С другой стороны, на следующий день в письме Папену он взял под защиту бесчинства СА, на которые тот жаловался: «Я настоятельно прошу Вас, уважаемый господин вице-канцлер, в будущем отказаться от направления мне этих жалоб. Они не оправданы. Весь немецкий народ должен был быть благодарен этим мужчинам, которые взяли на себя эту борьбу, притом с риском для жизни. Я бы не хотел, чтобы возникли сомнения в том, что, если когда-либо возникнет вопрос: эти мужчины, и тем самым немецкий народ, или правительство, мое место будет на стороне этих мужчин». У него создалось впечатление, пишет Гитлер,«что в настоящий момент открыт планомерный ураганный огонь с целью притормозить национальное восстание или, по крайней мере, запугать движение, являющееся его носителем». «У меня явное чувство, что наша буржуазия была, к сожалению, спасена слишком рано. Было бы лучше предоставить ей, возможно, шесть недель большевизма, чтобы она узнала разницу между красной революцией и нашим восстанием»[582].

Одновременно в зачитанном на следующий день по радио обращении Гитлер подтвердил свой призыв от 10 марта. Борьба за власть нашла «свое явное символическое завершение», с этого момента борьба будет «планомерной и управляемой сверху». Поэтому он предписывает отныне «самую строгую и слепую дисциплину», чтобы дать немецкому народу и прежде всего экономике чувство «безусловной безопасности». Гитлер говорил о «победе национальной революции» и предостерегал от «мелочной мстительности», а также от «провокаторов и шпиков»[583]. В противоречие с тенденцией этих высказываний он заявил на сессии руководителей НСДАП 22 апреля 1933 г.: «Революция закончена только тогда, когда весь германский мир внутри и снаружи будет создан совершенно по-новому»[584].