Книга Гитлер: мировоззрение революционера, страница 67 – Райнер Цительманн

Помимо таких откровенно путаных, пронизанных расовой идеологией оценок, встречаются, однако, и более дифференцированные высказывания; 12 сентября 1923 г. он заявил, например, что не только Французская революция 1870 г., но и революция 1789 г., хотя и были произведены людьми, «из которых не все имели в виду благо Франции», в результате увеличили ее благо — в полную противоположность мятежуноября 1918 г.[417]В «Майн кампф» он также противопоставляет Ноябрьскую революцию Французской революции 1789 г.: в то время как первая «не породила ни одну голову некоторой величины», Французская революция выдвинула Робеспьера, Дантона и Марата. Капитулировать перед ними — это еще понятно, но не перед каким-то Шейдеманном, Эрцбергером или Эбертом[418].

В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» 13 июля 1929 г. Гитлер использует 14 июля, день штурма Бастилии и национальный французский праздник, как повод провести сравнение между Великой французской революцией и Ноябрьской революцией. Ноябрьская революция была, по словам Гитлера, лишь «более или менее жалкой копией» Французской. Правда, штурм Бастилии был все же иным предприятием, чем «бунт дезертиров и уголовников» в 1918 г. Французская революция все-таки «выдвинула крупных личностей», даже если речь шла о «канальях, преступниках». Стоит только сравнить «фанатиков Конвента» («фанатик» у Гитлера не имел уничижительного значения, а был одной из высших похвал) со «сбродом» германского революционного правительства. «Прежде всего, — продолжает Гитлер, — Французская революция все-таки была, по крайней мере вовне, героическим предприятием» в отличие от германской революции. Из Французской революции и ее „отчаянных генералов“ все-таки вырос Наполеон. <…> Время и историческая эпоха, которые могут предъявить в качестве последнего представителя великого корсиканца — это все-таки нечто иное, чем период, получающий свое пластичное выражение в гениях спекуляции»[419].

Рядом с такими положительными высказываниями о Французской революции стоят опять-таки и отрицательные. Отрицательно он, естественно, оценивал начатую революцией эмансипацию евреев[420], из-за чего наступил период продолжительных внутренних беспорядков, при этом не были решены никакие полезные для народов задачи. Французская революция открыла «либеральную эпоху», которая не смогла дать «ни одному народу великую идею, действительно двигающую миром, зато породила тем более основательные тенденции распада»[421]. Как объяснял Гитлер в своей «Второй книге», буржуазный мир, правда, полагал, что может свергнуть феодальный, «в то время как на самом деле предоставил буржуазным торгашам, адвокатам и журналистам продолжать совершать его ошибки. У него никогда небыло ни одной собственной идеи, зато было безмерно много самомнения и денег»[422].

Через шесть лет, в речи по вопросам культуры на имперском партсъезде 1934 г. Гитлер истолковывал Французскую революцию как начало новой эры. Она была первым «стихийным всплеском» того брожения, которое потрясло до глубочайших основ почти тысячелетний мир идей и общественного порядка. Эту открытую Французской революцией эру Гитлер оценивал ни однозначно негативно, ни исключительно позитивно. Чувствуется восхищение, когда он говорит о «бурном нетерпении», с которым человек пытается с начала этой эры открыть тайны мира и своего собственного бытия: «Были освоены континенты. Началось продвижение человека на вершины, в широты и глубины. В ледяные поля Арктики и в зоны тропических пустынь и лесов, через все моря, к вершинам вечных горных великанов стремятся его исследовательский порыв, его любопытство и его жадность!» Гитлер говорит о «внезапно, как бы волшебной силой, развернутой гениальности», выражающейся в изобретениях и открытиях, с восхищением говорит о появляющейся новой «великой державе физики и техники», а также химии. Мир предположительных знаний и предрассудков рассыпался, уступив место новым взглядам, патриархальный общественный порядок «разорван до самых глубин» и т. д. Кроме восхищения, слышного в этих словах, он видит и «всемирную идею либеральной эпохи», но как предшественницу марксистского социализма, он говорит о грандиозной и зловещей игре, разворачивающейся на наших глазах. Национал-социалистическая революция завершает эту эпоху «хаотического смятения»[423].