Книга Гитлер: мировоззрение революционера, страница 339 – Райнер Цительманн

Трудно определить точный момент, когда Гитлер начал критический разбор фашизма. До заключения — мотивированного, кстати, политикой силы, а отнюдь не идеологически обоснованного[1835]— союза с Италией он, конечно, не хотел подвергать риску эту свою внешнеполитическую идею публичными негативными или уничижительными высказываниями, а на войне является само собой разумеющимся, что противников не снабжают дополнительными боеприпасами для их пропаганды, когда сам привлекаешь внимание к разногласиям в своем собственном лагере. Тем не менее мы знаем от доверенных лиц Гитлера и из его застольных бесед, что он крайне критически относился к итальянскому фашизму. Хотя Гитлер неоднократно высказывался о мировоззренческом родстве национал-социализма и фашизма[1836]или об «общности фашистской и национал-социалистской революций»[1837], однако его критика итальянской системы заметно усилилась, особенно после его визита в Италию в 1938 г.[1838]

Показательно сравнение речи Гитлера, произнесенной 30 января 1942 г., с застольной беседой, состоявшейся на следующий день. В своем выступлении он заявил, что «обе революции», фашистская и национал-социалистская, проходили «почти одинаково»: «В последние недели я много читал об итальянской фашистской революции, в том числе в те немногие свободные часы, которые у меня были, и мне при этом показалось, что как будто передо мной была история моей собственной партии: столько похожего, столько одинакового, такая же борьба, такие же противники, такие же аргументы; это поистине своего рода чудо»[1839]. На следующий вечер Гитлер повторил это мнение во время своих застольных бесед, но затем последовали рассуждения, предназначенные не для публики, а только для узкого круга слушавших его доверенных лиц, приглашенных на ужин. Вначале Гитлер сказал, что хотя народ Италии идеалистичен, но «руководство является реакционным». «Там разница, как между днем и ночью, а настоящих ли фашистов вы перед собой видите или нет. Социальный слой, с которым мы имеем дело, такой же космополитичный, как и у нас. <…> Возможно, дуче появился со своей революцией на год раньше срока: если бы красные перебили двор, то он стал бы главой государства. Пузырь бы исчез»[1840].

Гитлер, с одной стороны, совершенно признавал сходство между фашистской и национал-социалистской революциями, но, с другой стороны, он снова и снова критиковал продолжавшее существовать в Италии влияние церкви, короля и реакционных генералов. Никогда нельзя забывать, как Гитлер однажды сказал Розенбергу, что Муссолини не занимает в Италии такого положения, как он сам в Германии[1841]. Действительно, в Италии старые силы — король, генералы и церковь — продолжали оказывать решающее влияние, так что вряд ли можно говорить об Италии как о тоталитарном режиме. «У дуче трудности потому, — говорил Гитлер, — что его армия придерживается роялистских взглядов, потому, что в Риме находится ватиканский Интернационал, и потому, что у государства, в отличие от народа, лишь наполовину фашистское мировоззрение»[1842].

Гитлер также подверг критике социальную отсталость фашистской Италии. «Одним из наиболее нездоровых образований новой Европы с социальной точки зрения является Венгрия, а еще Италия, — заметил он 5 ноября 1941 г. — Богатство, с одной стороны, бесправные широкие массы — с другой»[1843]. Гитлер упрекнул Муссолини в отсутствии революционной последовательности в борьбе с церковью. Дуче сам по себе вольнодумец, заявил Гитлер 13 декабря 1941 г., «но он начал с уступок, в то время как я бы на его месте больше склонялся к революционной стороне. Я бы оккупировал Ватикан, выбросил бы вон всю компанию. Я бы сказал: простите, я ошибся! Но: их здесь больше нет!»[1844]