Онлайн книга «Семь жизней Джинберри»
|
На сегодняшний день секретом выращивания имбиря владели лишь три семьи из Джинберри. Но по праву лучший «рогатый» корень уже не один десяток лет прорастал в теплицах Мэгги Уилкинз. – А старуха Клайв сказала, что не помрет до тех пор, пока не завладеет этим секретом! – смеется Сьюзен. – У нее-то корни из года в год гниют. Имбирь использовался и при жарке мяса или рыбы, и как лекарство от простуды, и как основа для сидра, и как ингредиент для варенья, печенья, пряников и мармелада. Это был главный козырь Джинберри, ведь никто во всем графстве Девон больше не выращивал имбирь. Никто не умел. И никто не знал, что его вообще кто-либо выращивает прямо под боком. – А «берри» совсем просто, – продолжает Сьюзен, ловко направляя коляску с Софи в сторону верескового холма. – До того, как Индия стала колонией Британской империи, деревня выжимала весь максимум из ягод: черники, смородины, малины и ежевики. С появлением имбиря добавилась приставка «джин» и расширился вкусовой спектр варений, джемов и мармелада. Я картинно облизываюсь, Росс и Сьюзен смеются. Софи оборачивается в своем кресле и обещает закатить для меня настоящее «джинберрийское» чаепитие. Шаг за шагом, слово за слово деревня открывается для меня новыми красками и ароматами. Почти непрерывно щелкает затвор фотоаппарата, потому что кинематографично здесь абсолютно все: от терьера, сосредоточенно чешущего ухо возле разноцветной клумбы, до женщины в чистом белом фартуке, выставляющей на витрину корзинку свежих булочек. Джинберри словно сошел с пейзажей Томаса Кинкейда[13]. Росс сменил Сьюзен и теперь толкает коляску Софи вверх по вересковому холму. Сьюзен шагает рядом, следом Дороти, и я позади. Припудренное облаками солнце согревает траву, желтеющую по мере приближения к вершине холма. Сладкий и плотный запах меда, идущий от вересковых соцветий, манит и кружит голову. Софи что-то рассказывает Россу, энергично размахивая своими худыми руками. Мое сердце болезненно сжимается в комок. – Дороти! – тихонько окликаю девушку, нагнувшуюся, чтобы сорвать веточку вереска. – Чего тебе? – бурчит она. Дороти очень старается дать мне понять, что я ей неприятна. – Я хотела спросить о Софи. Могу я чем-то помочь? Мой друг – интерн в прекрасной больнице, он… – Саркома, – бросает Дороти, и ее картавое «р» острой бритвой рассекает мне сердце. – Саркома Юинга. Рак костей. У нее метастазов больше, чем здоровых клеток. – Но химия… – И лучевая терапия. Три года безостановочной боли, операций, падения тромбоцитов и лейкоцитов, переливаний, сборов денег и ожидания снова плохих анализов. Долгожданная ремиссия и полгода нормальной жизни. А потом, – Дороти щелкает в воздухе пальцами, и от меня не укрывается, как сильно трясется при этом ее рука, – метастазы в крови, метастазы в мягких тканях, метастазы везде. Лечение закончилось. Четыре месяца в Лондонском хосписе на пластырях обезболивающего и поддерживающей терапии. После этого Софи попросила отпустить ее домой. Ее историю болезни отправили в Плимут. Врач с препаратами приезжает к ней оттуда. – Но почему… – Потому что она умирает, Ребекка! – почти в голос всхлипывает побелевшая Дороти. Хорошо, что остальные почти достигли вершины холма и не могут нас услышать. – Морфин помогает ей угасать почти без боли. Почти, потому что теперь недостаточно даже его. Софи было восемнадцать. Она поступила в Лондонский Университет искусств. |