Книга К морю Хвалисскому, страница 225 – Оксана Токарева

Лютобор собрал около себя уцелевших вершников и, приподнявшись в седле, направил Тайбурыла в сторону хазарского военачальника:

— А про меня, бей, ты не забыл?! Не хочешь ли продолжить наш спор, а то, помнится, результат поединка в Булгаре тебе не очень пришелся по душе!

Булан бей так глубоко всадил шпоры в бока коня, что тот взвился на дыбы.

— Взять его! — заорал он, и эль арсии поспешили вперед, чтобы исполнить его приказ.

Тороп только усмехнулся. Как же, так он вам в руки и дастся! Хотя плотные фигуры наемников совершенно заслонили русса, Тороп слышал его голос, звучно и яростно выводивший строфу за строфой песню о доблести и предательстве. Так Лютобор чтил память своего приемного отца, и братья подтягивали ему. Допев последнюю строчку, воин перешел на славянский язык, заведя новую песню. Ее подхватили многие из новгородских бойцов, в особенности те, кто ходил на Самкерц. В боярском доме эту песню часто певали, помнили имя сложившего ее певца — храброго воеводы Хельги.

Тороп подумал, что ему тоже неплохо бы напомнить одному бею о загубленных жизнях своих родных. Хотя Хвален и Гостята — охотники, не выбились в воеводы и князья, в их роду еще оставалось, кому о них помнить и за них мстить.

Мерянин примеривался, как бы ему преодолеть арабский заслон, отделявший его от заветной цели, когда огромный, точно великан Дене Гез, заросший черной бородой наемник направил в его щит длиннющее копье. Тороп хотел отразить удар, но Бурыл, который, в сущности, был еще жеребенком, вместо того, чтобы помочь седоку, испуганно метнулся в сторону, и мерянин очутился на земле. Чуть позже он понял, что конь скореевсего спас ему жизнь: покрытый трещинами щит не выдержал бы удара. Нынче же, потеряв шлем, ругая на чем свет стоит норовистую скотинку, Тороп вскочил на ноги и вступил в бой с такими же спешенными, как он.

Он успел срубить голову какому-то тщедушному сопляку в северной броне и даже схватиться с его седоусым отцом, когда его внезапно ошеломила, хотя он и без того был без шлема, страшная мысль: почему кругом так тихо! Воины сшибались и падали, всадники и кони нестройно размыкали губы явно не в зевках, и выворачивали рты охрипшие от команд вожди… И все это совершенно бесшумно!

Сначала он решил, что все-таки умер. Мир мертвых — мир тишины. Сама по себе ужасная, эта мысль не вызвала в нем страха: он знал, отец и родичи, ожидающие под сводом Мирового Древа, не смогут его упрекнуть. Узнать бы, чем закончится битва, а там и навь не страшна. Затем, однако, ощутив вкус крови во рту и почувствовав вытекающие из носа и ушей медленные теплые ручейки, понял, что падение просто оглушило его. Ну и ладно! Глухого раба у боярина Вышаты Сытенича навряд ли кто захочет купить! Лишь бы уцелеть!

Последнее представлялось сейчас ох каким сложным. Осознав, что победа в этой битве остается не за ними, озлобленные очередной неудачей викинги решили идти на прорыв, и мерянину, лишенному возможности заранее узнавать об опасности, находящейся вне его поля зрения, приходилось вертеться во все стороны, точно на сковородке ужу.

Затем слух вернулся, и первое, что Тороп услышал, был удивленный и растерянный возглас Путши:

— Матерь Божья!

Молодой гридень стоял в двух шагах от него, судорожно хватаясь за правую руку. Все еще сжимавшая меч кисть и предплечье лежали на земле, ровно, точно колос серпом, срезанные тяжелой стрелой с широким наконечником. Из разорванных жил хлестала кровь. Путша недоуменно переводил взгляд с потерянной руки на оставшийся обрубок и обратно, а Тороп стоял рядом, не ведая, что делать, начисто забыв все, чему его учила боярышня.