Книга К морю Хвалисскому, страница 12 – Оксана Токарева

Приняв из рук служанки короб, Мурава раскрыла его и начала готовить какое-то пахучее снадобье. Лицо девушки сделалось сосредоточенным и серьезным, губы беззвучно шевелились в такт мерным движениям рук. Во взгляде появилась вдохновеннаяотстраненность человека, заглядывающего за грань миров. Так смотрела на Торопа мать, когда он, пройдя во время обряда посвящения тропу страха, выдержав все испытания и вместе с правом считаться полноправным членом рода, воином и охотником, обретя новое взрослое имя, возвратился в родное селище.

Тем временем чернавка Воавр, нимало не смущаясь присутствием хозяйки, вела с черноусым Тальцом любезную беседу. Новгородец показывал девчонке только что выигранную гривну и о чем-то оживленно рассказывал, да так, что та едва успевала подставлять маленький кулачок, чтобы сбросить туда подступившую смешинку. Ох, не след бы Тальцу веселиться, стоило бы осмотреться по сторонам да приметить, каким лютым зверем глядит на него из дальнего угла недавно воротившийся Белен.

Когда снадобье было готово, боярышня вновь позвала служанку, затем привычной рукой откинула с Торопа овчину и приступила к лечьбе.

Ох! Лучше бы Фрилейф прибил его, лучше бы Белен размазал по бревенчатой стене боярского дома! Будь у Торопа побольше сил, разве дал бы он над собой своевольничать девке-одногодке, пусть даже дочери хозяйской! Куда это годится: казать нагое, нечистое тело и сгорать от стыда на потеху досужим парням. На его беду многие оказались остры на язык.

– Дядька Нежиловец! – гаркнул с набитым ртом тощий Твердята.

Он уже где-то разжился огромным куском пареной репы и краюхой хлеба.

– Отходил бы ты меня плеткой! Хочу, чтобы Мурава Вышатьевна и меня полечила.

– Плеткой отходить тебя, бесстыжего, я всегда рад, – невозмутимо отозвался старик. – Только вот, боюсь, как бы не промахнуться! Уж больно ты худой, хоть и жрешь в три глотки!

– Да что там плетка! – воскликнул, оторвавшись от своей работы, белоголовый Путша. – Ради знакомства с такой льчицей, как Мурава наша свет Вышатьевна, я бы и от каленой стрелы уворачиваться не стал!

Верно, в другой раз Тороп подумал бы, что только безумец, никогда не видевший вблизи ничего страшнее гудочного лычка, стал бы кликать на свою голову эдакую напасть. Нынче же мерянин сам желал бы иметь побольше стрел, чтобы заткнуть кое чьи болтливые рты.

В досаде он воткнул взгляд в дубовые бревна стены.

Дерево, оно ведь тоже нагое. Обрубили ветви, отсекли корни, содрали кору-одежду. Стыдится ли деревосвоей наготы или, оторванное от корней, теряет душу и память? Беззлобная душа дана дереву! После всех мук, что от человека претерпевает, делится с ним последним, что имеет – своим теплом. Кабы и человеку такую душу иметь, кабы научиться все прощать! Только как человеку жить без корней, без вервия-рода, без священных рощь, без могил предков? Что ему делать? Ждать, когда зарастут раны на душе и на теле, искать старое родство или пытаться укорениться на новом месте?

Кто-то тронул мерянина за плечо. Он обернулся, ожидая увидеть прекрасное лицо боярышни, но вместо того его взору предстала обширная лысина и бородавчатый нос дядьки Нежиловца. Вокруг добрых глаз старика солнечными лучиками разбегались морщинки. В руках он держал миску, над которой реял добрый парок. Ложка стояла в гуще, и по краям растекался золотой елей.