Книга Соколиные перья и зеркало Кощеевны, страница 77 – Оксана Токарева

— А это у вас частная клиника? — вышла из ступора Ева, прикидывая, сколько может стоить в таком месте лечение и хватит ли у нее и родителей Филиппа средств.

— Мы все оплатим! — заверил ее рыжебородый Горислав. — И пребывание, и лучших специалистов. Только бы помогло, — добавил он виновато.

— Не скули, братишка, — ехидно заметил Борис. — Здешняя тюрьма с трехразовым питанием — это далеко не застенок Кощея.

— Если уж кого и привлекать к ответственности, так это Карину, — мрачно заметила Ксюша, обмениваясь с Борисом и Ефросиньей контактами.

Она уже связалась с Кириллом, и тот, хотя новость его, конечно, тоже шокировала, обещал помочь в расследовании. Боровиков также подтвердил, что братья Борис и Горислав Яшины люди порядочные, деятельные бизнесмены и честные инвесторы, немало сделавшие для развития региона, а на счету Ефросиньи Николаевны сотни спасенных жизней.

— Ты же видишь, что их самих подставили, — объясняла Ксюша, помогая Еве переодеться. — У Яшиных с Бессмертным, по словам Кирилла, какие-то давние счеты. Так что они в любом случае на нашей стороне. И твою Василису Мудрицкую знают. Ефросинья Николаевна ей, вроде как, родная тетка по матери. О Филиппе позаботятся. Только бы операция в самом деле помогла.

Напоследок Ксюша обняла подругу, обещая привезти в Москву ее вещи. После такого чрезвычайного происшествия лагерная смена грозила закончиться до срока. Впрочем, для Евы это сейчас не имело значения.

Когда вертолет набрал высоту, она, конечно, бросила взгляд на превратившуюся в серебряную изогнутую змейку ленту Оки и корпуса лагеря, где она, казалось, обрела счастье, оказавшееся таким хрупким и мимолетным. Потом перевела взгляд на бледное, уже почти восковое лицо Филиппа, лежавшего под капельницей с анальгетиком и альбумином. Ева предлагала свою кровь. Они с Филиппом,робко заглядывая в будущее, выяснили, что группы и резус-факторы у них совпадают. Однако Ефросинья Николаевна сказала, что кровопотеря не критична и основная проблема не в ней, а Еве еще понадобятся силы.

Вспоминая согретые бесконечной нежностью и упоением от обретенного счастья разговоры и зарок, который она давала предкам Филиппа, Ева снова не сумела проглотить подступивший к горлу и расплескавшийся слезами горький комок. Если бы она сейчас носила под сердцем сына или дочь! Но организм пока молчал, а ухудшение самочувствия вызвала, скорей всего, грядущая смена погоды.

Гроза шла за ними по пятам, разразившись над Москвой вскоре после того, как они приземлились. Штормовой ветер гнул и ломал вековые деревья. Дождь барабанил в окна, требуя его впустить, будто струи небесной влаги могли смыть, словно песчаные замки или рисунки мелом на асфальте, напластовавшиеся одно на другое события, отматывая время назад. Но каждый раз, когда молнии под аккомпанемент громовых раскатов рассекали небо, словно деля события на до и после, становилось ясно, что это невозможно.

Поэтому, сидя в мягком кресле клиники с заветным пером в руках, Ева горела на костре и висела на дыбе, не в силах вырваться из круга бесполезных, но оттого не менее мучительных мыслей.

Почему они с Филиппом, словно маленькие дети, спрятавшись в сияющей крепости своего счастья, оказавшейся замком из песка, не вняли предупреждениям и угрозам? Может быть, стоило подключить отца и активнее повести наступление на Фонд экологических исследований, не давая дочери олигарха опомниться? Или найти возможность связаться с дядей Мишей или Михаилом Шатуновым и помочь Филиппу подчинить свой дар?