Книга Соколиные перья и зеркало Кощеевны, страница 69 – Оксана Токарева

Что касалось Евы, она не только хотела привести себя в порядок, смыв весь негатив сегодняшнего непростого дня, включая угрозы Карины Ищеевой. Вместе с полотенцем она прихватила комплект кружевного белья и пеньюар, которые мама, помогавшая ей собраться, положила в чемодан на всякий случай, хотя и без особой надежды. «Вдруг встретишь в этом лагере кого-нибудь».

В прошлом году в Португалии комплект пролежал без дела. Ева ко всей этой гламурной мишуре относилась скептически, предпочитая вещи качественные, но натуральные. Сейчас, глянув в зеркало, как ажурные жемчужные раковины бюстгальтера упруго поднимают грудь, а кружево пеньюара то закручивается пеленой метели, то ниспадает пенным водопадом, она почувствовала уверенность. Не хватало только макияжа, но от него Ева отказалась принципиально, ограничившись лишь несколькими каплями любимых духов.

В комнате тонкий и ненавязчивый аромат парфюма смешался с терпким медовым запахом, исходящим от охапки полевых цветов, появившейся за время ее отсутствия в графине. Несколько листиков и пара соколиных перьев виднелись на подоконнике. Когда успел? И где он сейчас? Додумать ей не дали. Филипп, подобравшись откуда-то сзади, сгреб ее в охапку, зарываясь, лицом в волосы, из которых Ева еще и на следующий день вычесывала соколиные перья и лепестки чубушника, и перенес на кровать. Кажется, даже на крыльях. Но в этом Ева точно не могла быть уверена. Ей казалось, что она поднимается куда-то ввысь в восходящем воздушном потоке, скользит на салазках по радуге, купается в солнечной росе, собирая медовый нектар и золотую пыльцу. За плечами, точно у Психеи, трепетали пестрые стремительные крылья бабочки или стрекозы.

Пеньюар полету, кажется, мешал, поэтому Ева не стала возражать, когда Филипп потянул за тесемки и томительно, словно бережно распаковывал желанный подарок или освобождал от патины античную скульптуру, стал стягивать ткань с ее плеч. От него пахло свежестью, лесом, мылом и одеколоном. В карих соколиных очах вместе с нежностью плескалось живое золото нагретой солнцем сосновой смолы и мед диких пчел. Соколиное перышко под подушкой хранило их от бед.

За пеньюаром последовали и остальныепредметы гарнитура, хотя Филипп успел их разглядеть.

— Прямо как цветы жасмина, — проговорил он, между поцелуями проводя пальцами по рисунку кружева.

— На костровой расцвел чубушник, — изгибаясь от удовольствия, поправила его Ева.

От прикосновений ласковых уверенных рук, казавшихся сейчас мягче пуха, по ее телу бежала, нарастая, горячая волна, в которой таяли последние льдинки сомнений и страхов. Филипп не просто ее ласкал, но, казалось, словно скульптор ваял или лепил другого человека. Ева не почувствовала не только боли, но даже какого-то дискомфорта, хотя «давленые вишни» на простыне впечатлили Филиппа не меньше кружева.

— У меня ведь это тоже первый раз, — смущенно признался он.

А потом они, распугивая лягушек и ночных птиц, носились на мотоцикле по окрестностям и купались в реке, едва не спалив на пляже Ксюшу и Кирилла, которым тоже пришла в голову идея освежиться.

— Может быть, стоило им посигналить, — проезжая по самой бровке обрыва, предложил Филипп.

— Смотри за дорогой, иначе сейчас ухо откушу, тем более что соколам все равно ушных раковин не полагается, — строго одернула его Ева, которая сама едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться на всю округу. Тем более что перо за пазухой щекотало ее вовсю.