Книга Соколиные перья и зеркало Кощеевны, страница 55 – Оксана Токарева

— Да ты же сама его туда положила, — принялась увещевать ее Ксюша, увидев, что Ева бьется в истерике то ли от радости, то ли от испуга. — Когда мы переодевались перед фестивалем.

Ева не стала спорить, хотя точно помнила, что во время праздника перо находилось при ней. Похоже, заветный дар леса обладал своей волей. Она глянула на Филиппа, стискивая его руку и прижимая к разукрашенной синяками груди соколиное перо. Дина мигнула девочкам и Вадику, что пора уходить. В конце концов, неугомонному адепту диджериду самому сейчас требовался отдых.

Ксюша и Филипп помогли Еве добраться до душа. Голова все еще кружилась, а ноги казались аморфной массой, лишенной костей. Однако элементарная брезгливость требовала смыть скверну, ощущавшуюся как липкая ядовитая слизь.

На время купания, после которого она почувствовала себя немного лучше, Ева отдала многострадальное перо на хранение Филиппу, точно зная почему-то, что насовсем он его уже не сможет забрать. Магический амулет связал их незримыми нитями судьбы. Не просто так перья соколов или орлов составляли часть убора шаманов разных народов, указывая на связь с Верхним миром.

Обратный путь до кровати Ева все же проделала опять у любимого на руках, придерживая его за шею, и, едва коснувшись подушки, провалилась в странную тяжелую дрему.

На этот раз она не наблюдала за полетом сокола, а то ли на крыльях, то ли просто по воле ветра летела в небесах. Преодолев таким образом Оку, она снова оказалась под окном знакомого особняка в английском стиле.

Карина с распущенными волосами и в шаманском облачении, совсем не вязавшемся с имиджем деловой леди, стояла посреди освещенного свечами кабинета, в углу которого клубилось тьмой большое, в человеческий рост, зеркало. Сделанное то ли из обсидиана, то ли застывшей смолы, оно, казалось, поглощало свет. Постепенно из глубины зазеркалья начали проступать неясные тени, среди которых Ева различила Константина Щаславовича Бессмертного и какую-то женщину, схожую с Ищеевой лицом.

Карина вытащила соколиное перо, положила его на некое подобие каменного жертвенника, где уже лежали какие-то травы, камни и обломки длинной иглы. Вытащила изогнутый и явно очень острый нож, сделала на руке надрез, обильно кропя все ингредиенты кровью, провела над ними какие-то непонятные манипуляции, а потом все сожгла, раскачиваясь в экстатическом трансе.

Отделенные незримой преградой тени выжидающе смотрели на Карину. Та стояла возле жертвенника и с явным усилием, точно нить из кудели или даже проволоку из стального бруска, вытягивала из зеркала невидимые, похожие на смолу или вар, черные нити, пытаясь, смешав их с пеплом, соединить обломки иглы. Но ничего не происходило. Опаленные куски стальной проволоки неподвижно лежали на жертвеннике, присыпанные кучкой серого пепла.

Сначала нити-щупальца сделались короче, подобно убегающим от взбирающегося в зенит солнца теням, а потом и вовсе убрались, оставив лишь темную пустую поверхность, призраки зазеркалья отступили. Карина, разметав по плечам волосы и тяжело переводя дух, оперлась на жертвенник, а потом издала рык раненной львицы. Отстукивая барабанную дробь каблуками, она вылетела из кабинета, а через несколько мгновений вернулась, волоча за шкирку телохранителя. Громила упирался, но не мог совладать с разъяренной ведьмой.