Книга Соколиные перья и зеркало Кощеевны, страница 141 – Оксана Токарева

— А я и не собираюсь! — фыркнул кентавр, сноровисто приматывая Еву ремнем ее же собственного рюкзака к своему корпусу. — Проведешь ночь под нашим кровом, возляжешь с нами на ложе, а там поглядим! И не вздумай нам больше рассказывать сказки. Тебе нас не поссорить! Мы едины!

Хотя по поводу последнего утверждения Ева возражать не собиралась, от ужаса и полной безнадежности своего положения заголосила белугой. Конечно, где-то в глубине души она питала надежду, что от ужасной кончины в желудке кентавра заветное перо ее защитит. Но относительно остальных невеселых перспектив не обольщалась.

От стремительной скачки ее мотало из стороны в сторону по лошадиной спине. Оказавшееся где-то на уровне конских ребер лицо колола жесткая щетина, в нос разило острыми запахами пота и навоза, ветки хлестали по спине, вырывали растрепавшиеся волосы. К горлу подкатывала дурнота. И все же она что было сил колотила кентавра кулаками под ребра, пинала по животу, орала на него и ругалась, пытаясь развязать узлы и спрыгнуть куда угодно, хоть под копыта. К сожалению, ремни держали крепко, а Полкан мчался во весь опор, не разбирая дороги.

И в тот миг, когда Ева окончательно сорвала голос и выбилась из сил, осознав полную бесплотность своих смехотворных попыток спастись, в лесу раздался раскатистый звериный рык.Полкан подпрыгнул на скаку и встал на дыбы, из-за чего Еву, которая не успела ни за что уцепиться, с силой мотнуло на круп. Ремень рюкзака не выдержал, и пленница со всего маха тяжело рухнула на землю.

Полкан, к счастью, не пытался ее поднять, отдав бразды правления паникеру Китоврасу.

— Львы! — вскричал тот в ужасе! — Это ты их привел?

Несостоявшийся трагик, впав не хуже Евы в ступор, собирался рухнуть наземь, суча копытами в великолепной истерике. Полкан вовремя опомнился.

— Очень мне надо! Заткнись, дубина! Пора сматываться!

Сделав гигантский прыжок, кентавр, ломая деревья, скрылся в лесу.

Ева осталась лежать на земле, не имея силы пошевелиться. Перед глазами все двоилось, воздуха не хватало, к горлу, закручиваясь в желудке спиралью, подкатывала дурнота. О том, чтобы попытаться спастись, даже речи не шло. Может быть, если она прикинется мертвой, хищники ее не тронут? Конечно, Лева утверждал, что диких зверей в Слави не водится. Но кто сказал, что ее не могли почуять какие-нибудь мантикоры, грифоны и прочие неведомые чудовища.

Но что за сияние слепит глаза, и чей это теплый шершавый язык облизывает ее залитое слезами и лошадиным потом лицо? Кое-как разлепив налившиеся свинцом веки, Ева разглядела знакомую волчью морду и крепкий загривок с вплетенными в шерсть дредами, узнала красавицу-жар-птицу. Лева не показывался, но вместо него из кустов на полянку вышел весьма дружелюбный бурый медведь.

Дальнейшее терялось в тумане. При попытке подняться желудок скрутил спазм, заставивший рухнуть обратно на колени, выбрасывая содержимое, к тому времени состоявшее из одной желчи, потом перед глазами все поплыло. Кажется, остаток пути Ева проделала на медвежьей спине, положив под голову один из рюкзаков.

Она хорошо запомнила, прикосновение к теплому меху, может быть, не такому шелковистому, как у Нелюба, по структуре напоминающему, скорее, собачий, но все равно мягкому и куда более приятному, чем лошадиная щетина. Впрочем, тут не стоило сбрасывать со счетов и подспудные ощущения покоя и безопасности. Хотя после бешеной скачки на спине кентавра ее все еще немного мутило, медведь, в которого, как она правильно предположила, обратился Лева, шел очень мягкой иноходью. Так что ее почти не укачало.