Книга Легенда об Эльфийской Погибели, страница 36 – Александра Рау

Не слишком внимательно изучая ранних представителей династии, я спешил к последним из заполненных листов. Страницы об Эвеарде были раскрашены ярко, а лик его запечатлен в трех возрастах – в восемь, семнадцать и тридцать пять лет. С последнего изображения король смотрел на читателя так пронзительно, что заставлял поежиться. От страниц о старшей дочери его отделяла одна – пустая, с одним лишь словом. «Мать».

– Неужели о вашей матери совсем ничего неизвестно? – возмутился я бесцеремонно, почему-то уверенный, что не вызову этим гнева принцессы. – Это попросту невозможно.

– Люди говорят, отец отдал придворному колдуну приказ – стереть ее из памяти всех, кто когда-либо ее знал, – ничуть не удивившись, она ответила на вопрос буднично, будто была готова к тому, что я его задам. – Но маг не мог лишить воспоминаний самого себя, и спустя месяц отец лишил его головы.

– Лишь за то, что в его памяти было ее лицо?

– Не мог ее с кем-либо делить.

Я неприятно поразился собственнической натуре бывшего короля. Разве ему не хотелось разделить скорбь по любимой с близкими ему людьми, разве не хотелось, чтобы она была жива хотя бы в памяти других? На его месте я бы поступил совсем иначе – ни за что не позволил бы кому-либо ее забыть.

Я вновь спрятал взгляд за книгой. Все прочие члены династии Уондермир были мне хорошо знакомы – так или иначе я слышал о них от отца, от других эльфов, от горожан Греи. Кого-то любили и почитали, кого-то упоминали вскользь или с сожалением, но их имена не раз касались моих ушей, а лицо хоть однажды, но мелькало перед глазами. Я с ужасом подумал, что отец наверняка встречался с несостоявшейся королевой; так искренне доверявший ему Эвеард вряд ли скрыл от друида столь большую любовь, и оттого ревность, с которой он отбирал толики их счастья, виделась мне страшной.

– Король, которого я знал, не казался мне таким ревнивцем, – задумчиво заметил я.

– После рождения Ариадны он поумерил свой пыл.

– Но хоть вам он о ней рассказывал?

– Никогда, – безразлично отчеканила принцесса.

– Даже имя?

– Отец до последних дней писал ей письма. – Она с хлопком закрыла книгу, подняв облачко пыли. – И всегда подписывал их «Моя светлая К» – вот и все, что мне известно. Я множество раз допытывала его, но годами он повторял одну и ту же фразу: «Та, что принесла тебя на этот свет, была прекрасна и чиста, а та, что ведет тебя по свету сейчас, мудра и опасна. Люби и почитай обеих, и ты будешь самым счастливым ребенком в мире».

Отговорку отца Минерва бросила резко, будто ничуть не верила в справедливость сказанных им слов. Я не понимал, что за выражение окрасило ее лицо, но знал, что видел его впервые; смесь боли и неприятия, бушевавшая в девушке, жаждала выплеснуться наружу. Намеренно задев открытую рану в ее душе, я не мог и подумать, что принцесса так просто мне откроется. Быть может, никто из тех, кто разинув рот внимал каждому ее слову, в самом деле никогда не желал ее слушать; быть может, прежде ей не приходилось и не хотелось об этом говорить.

– Но ведь королева Ровена добра к вам, – заметил я. – А король не спускал с вас нежного взгляда. Разве вы не были счастливы?

– Он видел во мне лишь ее, – прошептала она хрипло. – За этими проклятыми глазами и волосами, что я унаследовала от нее, он не видел меня. Только оболочку, похожую на что-то любимое, но им не являющееся.