Книга Пыльные перья, страница 122 – Ольга Дехнель

– Напомните мне, – начал Мятежный, разворачивая кота так, чтобы Саше было удобнее его намылить, – почему? Просто почему один из вас, несчастных придурков, спасает этих чудовищ, другая делает мордочку: «Ой, кисы!» и «Давайте их оставим!», а купать их вынужден все равно я? Когда эти твари меня ненавидят, жаждут моей смерти и в целом настроены крайне враждебно. И нет, кругов ада не девять, ад – это прямая дорога, от Полуночи до Полудня.

Саша хлопнула его по руке, мокрая насквозь, облаченная по случаю купания кошек в безнадежно длинную для нее футболку Грина, она победно улыбалась.

– Ты ноешь как ребенок. Хочешь, я потом потру тебе спинку тоже, Маречек?

Из комнаты раздался приглушенный звук – то ли вой, то ли всхлип, то ли тщательно сдавленный гогот, – и Мятежный закатил глаза.

– Истомин, я слышу, что тебе это СМЕШНО. Если эти твари во сне перегрызут мне горло, знай, что вражину притащил в дом ты.

Саша поспешно включила душ, просто чтобы заглушить смех, который наконец полился из комнаты, будто много-много разноцветных мячей, прыгающих по полу.

Саша покосилась на Мятежного – взгляд быстрый, ни за что не поймаешь. Однако Мятежный поймал, глаза все те же, черные, без зрачков будто, он держал упирающегося коловершу, и Саша только что разглядела, что он улыбается. Криво, одним уголком губ. Он кивком указал ей на кота.

– Смывай давай, у него заканчивается терпение.

Саше повторять дважды было не нужно.

Они вывалились из ванной пятью минутами позже, мокрые, красные и взъерошенные, равномерно ободранные, с надежно завернутым в полотенце Полуднем. Из голубого полотенца, также стащенного у Грина, торчала только обиженная до крайности, жалкая и очень мокрая морда. Глаза желтые, почти золотые, мечущиеся между смертельной обидой и простым, очень кошачьим желанием убить всех присутствующих.

Саша сгрузила кота на руки Грину, и он знал это выражение у нее на лице, она нравилась ему такой, наверное, больше всего. Ты смотришь на нее и понимаешь, что в этой голове растет идея очередного приключения, расцветает пышным цветом. И не жди от нее сегодня ничего хорошего.

– Поздравляем! – гордо заявила Саша, для мокрой третьей кошки она выглядела слишком довольной собой. – У нас мальчик! А как прекрасно он теперь пахнет! И никакой волшебной чумы.

Мятежный перехватил ее поперек талии, как котенка, извлекая из Саши настолько недовольный и настолько жалобный писк, что она сама, кажется, не представляла, что способна на такой звук.

– Двигайтесь оба, счастливые родители. Ваши отмороженные на всю голову коты умотали меня так, что я не двинусь ни на сантиметр ближайший час. Я не желаю слышать ни о работе, ни особенно об этих тварях. Озерская. Нет! Ты посмотри только.

У Саши глаза слипались, и разлепила она их только титаническим усилием воли, ровно для того, чтобы обнаружить Полудня, облизывающего Грину подбородок.

– Во-первых, – Саша зевнула, – это не наши отмороженные коты, ты тоже их родитель. Во-вторых, ты всех передвинул, блин. Марк, ты вроде не настолько огромен, но места занимаешь… И в‐третьих, – она умиротворенно устроила голову у Грина на плече, снова прикрывая глаза, – я и не сомневалась, что любимым родителем после этого будет кто угодно, но не мы с тобой.

Она подтолкнула его ногой, а после демонстративно отвернулась, и, может быть, она застала Мятежного врасплох, не заметив даже. Он не знал ее настолько домашней, настолько незлой – и не был готов узнать. В комнате было тепло. В комнате было замечательно. В комнате было трое молодых взрослых – вчерашних детей, – два кота и сотня проблем, о которых никто из них сейчас не хотел говорить. Засыпая, Саша успела подумать, что, господи, неужели так всегда могло быть? Три человека, слишком тесная для них кровать, холодное и лишенное красок ноябрьское утро. И эти упрямые кошки, похожие и совершенно разные. Полночь оказался ласкушей и папиным сыном, Полдень же обладал менталитетом циркулярной пилы, оба были безумно упрямы и любили поесть. Саше казалось, что они братья и что отчасти они похожи на них и… Если кошки в чем и были уверены, так это в том, что они останутся здесь надолго. И уши у них были с кисточками. А дыхание у Грина щекотное, и Саша могла свернуться в этих руках, могла наконец уснуть.