Книга Пыльные перья, страница 119 – Ольга Дехнель

– Здравствуй.

Женщина состояла из выборов, женщина жаждала свободы. Женщина легла со Змеем, потому что пожелала приручить монстра, и ей удалось. Женщина держала на руках ребенка, потому что пожелала родить героя, и она сама не рассчитывала полюбить его так сильно. Ты никогда не готов к любви, даже если это любовь к собственному сыну. Гамаюн видела этот момент, мальчик был тихий и улыбался, а под кожей у него жила тысяча огоньков. Женщина называла его Светлячок, когда никто не слышал. И Григорий, когда на них смотрели все. Гамаюн могла бы позвать по имени и ее. Но владеть именем – владеть человеком, и чего ради ей новая хрупкая ноша? Чего она хотела? Новой веры? И что они сделали со Сказкой, все эти люди? О, Гамаюн помнила. Руки жадные, хваткие, отрывают кусочки, ничего не жалеют. Сначала им было холодно. Потом им было голодно. Потом они начали стрелять в собственных правителей, но началось все даже не с этого. С того, что эта страна поменяла коней на переправе и верить во что-то, кроме красных знамен, ей просто запретили. Сначала, может быть, пришел мальчишка – для Гамаюн они все мальчишки, – называвшийся Красным Солнышком, и что он знал о солнце? Гамаюн помнила, как смеялся, запрокинув золотую голову, Иванушка. Но он пришел и погнал их в реки, без разбора, людей и бесов, Гамаюн помнит. И заставил жить рука об руку с их иконами, а в их церкви закрыл бесам ход вовсе. За печкой никакого домового нет, все это черти, все они злые.

Станешь тут злым, когда такой голодный! Гамаюн помнила, как Сказка пережила и реки, и двоеверие, и смерть правителя, и даже красные знамена. Пусть Сказка подурнела, пусть Золотое царство проржавело до основания, пусть! Ее сестры все еще пели под ржавыми сводами, Сирин и Алконост спрашивали у нее: «Что дальше?»

А дальше было только хуже. Знала Гамаюн. И не могла дать никаких ответов, кроме честных.

А дальше и правда стало только хуже, измученная страна устала верить во что-то, кроме очередей в магазинах и счетов за квартплату. Толстые попы катались в их церквях в золоте и хватали тощих мальчиков, а за печкой жила только зола, никаких бесов. Да и печек у них больше не было, были электрические плиты, и были телефоны – заказывай доставку! Никакого содержания, из дома ушло сердце, из дома ушла Сказка, остался только голод и душевный холод, чем мучились все эти дети, когда чувствовали, что им не хватает чего-то – содержания? Когда мир казался им таким мелким. Гамаюн это помнила – и помнила, что будет дальше. Эти крохотные человечки забыли, как разжигать собственные сердца, забыли протянуть бесам тлеющие угольки. На здоровье! Но как же ярко они горели. Так устроены сердца людей: им все равно суждено гореть. И забыть об этом – забыть самих себя.

Сказка сделала ровно то же самое. Забыла себя. Что-то важное сломалось. И если людям не хватало огня собственных сердец, чтобы согреть себя, то что до Сказки?

И чего же хотела от нее, изгнанницы забытого голодного мира, мать Змееныша, жена Змея? Подумать только, он ведь назвал ее женой. Она хотела быть чуточку больше, чем другие в ее племени.

Она выставила перед Гамаюн бутылку водки, выложила сыр, она рассекла себе ладонь так, будто надеялась прорезать до кости. Она была лишена страха начисто. Чего же она хотела? Чуточку веры? Крупицу волшебства в засыпающем рассудке мира? Надеялась, что из искорки разгорится пламя?