Книга Пыльные перья, страница 118 – Ольга Дехнель

Мятежный смотрел на нее долго, и Саша понятия не имела, о чем именно он думал. На секунду ей показалось даже, что он к ней потянулся. Он был здесь, и, если отпустить себя на секунду, можно было забыть обо всем, что случилось до этого. И Саша помнила время, когда во всем Центре могла верить только одному человеку, потому что только он понимал, где у нее болит. И что у нее болит. У него самого болело там же. Для него не нужно было быть никем, кроме себя самой. Мятежный даже не ответил – кивнул коротко, поспешно, будто сам не успевал угнаться за собственными решениями.

– Иди в постель, я в кресле останусь. Не смотри так, этим тварюшкам время нужно, похоже, чтобы ко мне привыкнуть. Выгонять их, увы, никто не собирается. На колбасу пускать тоже. Значит, мирный договор распространяется и на них.

Саша издала негромкий смешок, еле слышный, укладываясь обратно под одеяло, сгоняя Полночь прочь с подушки, прижимаясь к Грину. Ночи становились холоднее, и никакие рассветы воздух уже не прогревали. В комнате стало будто легче дышать. И пусть мирный договор, весь шитый белыми нитками, да еще и криво, грозился расползтись в любую секунду. Пусть.

Эту ночь мы выиграли все равно. Она наша.

На самом краю Сказочного леса, где граница тонкая-тонкая и идти туда придется много часов, если очень нужно, или можно добраться за пять минут, если не искать туда пути, стояли две женщины.

Женщина со стороны Сказки была красива настолько, что смотреть долго было невыносимо. Ее лицо, строгое и правильное, светилось изнутри. И она знала абсолютно все. Если ты все сделаешь правильно, если ты будешь вежлив и уважишь Сказку, она ответит. Она расскажет. Если всмотреться в ее платье, то оно покажется сделанным из перьев, а если всмотреться в ее сапожки – могут примерещиться птичьи лапы; только слепой не увидел бы за ее спиной крыльев, но ведь зрячих сейчас почти не осталось. Женщина не скажет ничего, кроме правды, и потому она не слишком любит говорить с людьми. Люди давно не правду ищут, люди хотят слышать только то, что им понравится. А другому не верят. Женщина ведала прошлое, настоящее и будущее, а они спрашивали ее, когда же помрет надоедливая старуха с третьего этажа. После перестали спрашивать вообще. Забыли даже звучание ее имени. Строгая женщина забыть не могла, в этом был ее дар, и в этом же было ее проклятье.

Взгляд у нее был острый, и она не могла закрыть глаза ни на секунду. Даже ослепи они ее, забери взгляд острее соколиного, она бы не перестала видеть.

Женщине было почти любопытно – она успела забыть это чувство, вкус подношений, шепот ветра где-то, кроме Сказочного леса. Она смотрела на женщину напротив, не торопилась заговаривать первой. Ты нашла меня, так танцуй, ведьма. Танцуй, зрячая. Я чувствую Змея по всему твоему телу, чувствую когти и чувствую зубы. А более всего чувствую его любовь. Чувствую его в мальчишке, что ты прижимаешь к сердцу.

– Приветствую тебя, Гамаюн!

Лес шумел и тревожился, путал листья в перьях. Гамаюн это нравилось. Будто старый мир, полный смыслов и историй, которые ей только предстояло рассказать, дышал ей в спину.

Женщина со стороны мира людей говорила громко; зрячие, слышала Гамаюн, теперь называют этот мир реальным. Но что люди, хрупкие человечки, знали о реальности? О том, что такое повторять один путь множество раз, протаптывая дорожку к бессмертию. У них была всего одна дорожка, и следы их были почти невесомы. И проходили они по ней всего один раз. Но женщина со стороны была настойчива, могла идти столько, сколько потребуется, без устали, не разбирая дороги. Она не была красива, но в ее лице читалась целеустремленность, и это делало ее неотвратимой, выпущенной стрелой, которая если не сшибет яблоко с вихрастой головы, то попадет в саму голову. Женщина из мира людей была из той породы, что попадает в глаз белки с такого расстояния, что иные и саму белку не разглядят. Люди больше не охотились, чтобы прокормиться. Только ради забавы. Люди больше не искали Гамаюн, чтобы узнать судьбу. Так чего же хотела зрячая женщина, прижимающая к груди ребенка?