Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 25 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

– Не уведешь, даже если я сам хочу? – Ему было уже пятнадцать, прошло пять лет с момента их первой встречи, он уже вполне мог решать, что делать со своей жизнью.

– Особенно если ты сам хочешь. Не вернешься ведь.

– Конечно, кто бы захотел сюда возвращаться! – Голос против воли прозвучал обиженно.

– Послушай, – Щегол замер, все еще стоя на узком бордюре, глядя сверху вниз своими темными осенне-грустными глазами, – Та сторона не так хороша, как может тебе казаться. Там много хищных чудовищ, еще больше хищных чудес. Та сторона опасна для людей, особенно для таких, как ты.

– Слабых?

– Чувствительных.

– И беспомощных, – отрезал он, потомок драконьего рода, родившийся обычной ящерицей, и, отвернувшись, пошел дальше, нервно ускоряя шаг.

Его пестрокрылое чудо грустно смотрело вслед.

* * *

С цветов всё не началось, потому что началом стало явление чуда, а дальше – растянувшееся на года ожидание, когда же обыденность, давшая в тот день трещину, расколется окончательно. Цветы стали одним из предвестий перемен.

Он почувствовал их удушливо-сладкий запах, только зайдя в квартиру. На кухонном столе в вазе стоял букет огромных, вызывающе алых роз, слишком душистых и свежих, слишком летних, кажущихся фальшивкой среди наступившей осени. Подойдя, он даже коснулся пальцами нежных лепестков, но ничего не случилось. Букет не распался миражом, а на пальцах не осталось кровавого следа.

Мама его даже не заметила, что было странно с ее обостренным тревожным вниманием. Она готовила ужин, что-то тихо-тихо напевая. И это было еще страннее, чем взявшиеся неясно откуда розы. Более того: она улыбалась.

Он замер, разглядывая ее профиль с той же настороженностью, с какой до этого касался цветов. Мама несла эту жизнь как тяжелую повинность и, как ему казалось, втайне ждала, когда всё закончится и ее наконец отпустят. Она, будучи от природы красивой, вызывала не восхищение, а лишь сочувствие, всегда выглядела болезненной и усталой, будто никак не могла выздороветь от затяжной осенней простуды. Он даже не мог с точностью сказать, видел ли раньше ее улыбку. Теперь же лицо, так и не ставшее здоровее, будто озарилось внутренним светом.

– Случилось что-то хорошее? – спросил он, хотя в хорошее поверить было сложнее, чем в чудеса.

– Что? – Мама посмотрела на него неясным, как у не до конца проснувшегося человека, взглядом. – Да. Наверно, да. Он был очень хорошим.

Больше спрашивать не стоило. Потому он вышел из кухни, бросив напоследок короткий взгляд на букет. Показалось, что сквозь свежий цветочный аромат пробивается едва ощутимый сладковатый запах гниения.

Когда домой вернулся отец, букет никуда не исчез, хотя маме бы стоило от него избавиться. Тяжелое и тревожное «Что это?» повисло в воздухе, точно занесенное топорное лезвие. Отец уже был зол из-за того, что снова отключили электричество и ему пришлось подниматься на десятый этаж пешком, а увидев букет, стал еще злее.

Юноша, примеривший на себя солнечное имя, словно пытаясь компенсировать этим постоянное отсутствие света, пришел на кухню, неся с собой тяжесть невозможности что-то изменить и невозможности и не смотреть. Букет, стоящий на столе в полумраке кухни, казалось, слегка светился.

– Цветы, – ответила мама так легко, будто совсем не чувствовала угрозы. – Садись и ешь, пока не остыло.