Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 27 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

* * *

В следующий раз на столе были не цветы. Цветы стояли на подоконнике в новых горшках, пахли удушливо-сладко, багровели лепестками. У мамы было всё то же затуманенно счастливое лицо, бледное, уже не как у больной, а как у почти умирающей. Но она ворковала над цветами, пристраивала их на подоконнике с такой бережной нежностью, с какой никогда не говорила с ним самим. И того, что лежало на столе, будто вообще не видела.

А там были крылья. Огромные, занявшие всю поверхность и свесившиеся маховыми перьями на пол. И никого между ними.

На мгновение мелькнула страшная, едва не подкосившая ноги мысль о его чуде. Но нет, успокоил он себя, эти крылья белые, замазанные кровью только. И всё же… чьи?

– Вила[8]попалась, – гордо говорил отец. То ли ему. То ли матери, которая, казалось, ничего не замечала вообще. То ли сам себе. – Из Польши прилетела посмотреть. Ну и долеталась, дура. В штабе нашем повесим. Смотри какие!

– Да, очень красивые, – отозвалась мама, ласково глядя на цветы.

– А те на площади всё так и орут. Ничего еще не понимают, а всё власть им не нравится, их бы тоже, конечно, раз, и всё.

– Раз, и всё, – упоенно кивнула мама.

Ему показалось, что они оба сошли с ума, или одержимы злыми духами, или всё сразу. И он тоже сойдет, если останется здесь еще на мгновение. На этой кухне, где со сладким цветочным запахом мешается тяжелый – крови.

– Возьми меня с собой. – Он метнулся к сестре, замершей у входной двери, вцепился в ее куртку.

– Да я… не в лучшее место иду, – ответила она как-то неопределенно.

– Мне все равно. – Собственный дом сейчас казался одним из кругов ада.

– Ладно, – кивнула Сильв, бросив короткий взгляд на отца, любовно водящего пальцами по окровавленным перьям, и на мать, остекленело и счастливо любующуюся цветами.

– Только если что…

– Возьму всю вину на себя, – нетерпеливо перебил он, выталкивая Сильвиану за дверь.

– Я хотела сказать: прячься за меня.

Ему стоило насторожиться на этих словах, но он, слишком шокированный увиденным, мог говорить и думать только об этом.

– Мне кажется, мама одержима.

Сильвиана кивнула, глубже заталкивая руки в карманы.

– Ты знала?

– Чуяла. Я ничего с этим не сделаю. Не знаю как. Наверно, она умрет.

Вот так, холодно, четко, даже это «наверно» не для того, чтобы оставить надежду, а чтобы не казалось, что ей совсем не жаль. Он мог бы сказать отцу, но не собирался. Что он сделает? Будет читать молитвы? Обольет маму святой водой? Или дойдет до каленого железа? Отец однажды обмолвился, что они изгоняли из кого-то демона. Когда мама спросила, как прошло, он бросил лишь короткое: «Опять умер».

Погруженный в эти мысли, он даже не сразу обратил внимание на то, куда привела его Сильвиана. Очнувшись и оглядевшись, он понял, что окружен злой и шумной толпой, студенческой в основном. Они и правда кричали о том, как им не нравится правление Чаушеску, о том, что им вообще всё не нравится. Он подумал о каждом дне без света, о карточках на хлеб, о пустых полках, о полном отсутствии надежды. И тоже закричал.

То, что их восприняли всерьез, он понял не сразу. Сильвиана, возможно, волчьим своим чутьем, помогающим чувствовать приближение охотников, ощутила опасность первой. И потащила его прочь. Не успела. Он знал, что люди убивают людей, но на самом деле не верил в это до конца. Где-то глубоко внутри, даже не осознавая этого, он думал, что никому не хватит жестокости поднять ружье и выстрелить в безоружного. Эта маленькая наивная вера была застрелена первой, за ней начали падать люди. Он этого почти не видел, Сильвиана пригнула ему голову, он видел лишь растекающуюся под ногами кровь, слышал выстрелы и крики, но знал, что они-то выберутся. Ведь его сестра тоже была чудом. Он верил в нее так сильно, как никогда. А потом она дернулась в сторону, закрывая его собой, и упала.