Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 28 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Он не знал, что это были за пули, вообще слишком мало знал о том, что люди придумали, чтобы убивать друг друга эффективнее. Они разрывались прямо в теле. Пуля вошла не в сердце, но где-то рядом, кровь начала быстро пропитывать куртку. Сильвиана всё равно закрывала его собой и дышала тяжело, хрипло, рычаще. Люди бежали, иногда наступали прямо на нее, она выдерживала это молча. Будто ей вовсе не больно.

А он лежал среди крови, криков и выстрелов и как никогда остро ощущал собственную слабость. Беспомощность перед людьми с оружием, против толпы без оружия, раны сестры, жестокости отца, убивающей одержимости матери. Слабое потомство. Он ничего не мог со всем этим сделать.

Потом он, перекинув здоровую руку Сильвианы через плечо, тащил ее полуживую по полупустым улицам и звал чудо. Хотя было страшно, что его нежное, осеннее, воздушное чудо станет новым трофеем отца, но…

– Я заберу ее, – сказал Щегол так успокаивающе, словно уже пообещал, что всё исправит. Исчезла улица, город, страна. Под ногами – ковер из осенних листьев, вокруг – теплый-теплый октябрь, пахнущий кострами и пряным вином. Такой, в котором хочется остаться хотя бы на одну ночь Самайна, заплатив за это всем, даже жизнью. – Отведу ее в весенние земли, там умеют исцелять. Но не знаю, сколько это займет, она слишком долго была рядом с человеком, подавляющим любую магию, – говорил Щегол, забирая у него полумертвую Сильвиану, забирая у него теплый октябрь, пряный запах костров и чудес.

Оставляя одного посреди города, в котором только что убивали людей.

* * *

Следующее утро началось с крика. Голова болела так сильно, что он едва понимал смысл слов отца, они доносились будто через пелену. Неясно было даже, на кого он кричит. Оказалось, что мама тоже пропала. Оказалось, что прошла не одна ночь, а две. Просто он проспал больше суток, мечась в бреду лихорадки. Примерно это он понял из криков отца, пока тот тряс его за плечи. Окончательно пришел в себя только на полу, ощущая боль от прилетевшего в лицо удара. Он слабо понимал за что.

– Помоги мне! Найди ее! – выбежав во двор, кричал он, почти срывая голос.

И октябрь снова надвинулся пряной красочной волной, шорохом листьев и треском далеких костров.

– Я не могу. – Темно-синие глаза под длинными ресницами смотрели дождливой осенней печалью, а крылья поникли. – Моя магия слишком сильная, и я обещал не вмешиваться в дела людей, чтобы не нарушать баланса.

«Какого баланса?! – хотелось кричать ему. – Ты не видишь, мир и так рушится на части».

Но он сказал другое:

– Я слабый. Отдай свою силу мне. Хотя бы на время.

Он знал, что это глупость, что ему откажут, потому что никто не расстанется с силой хотя бы на минуту, если уж обрел ее. Щегол задумался. А потом вдруг оживленно махнул крыльями, сказав:

– Хорошо. Это может сработать. Я отдаю тебе свою силу на время.

Он всегда думал, что магия – это сложные ритуалы, вязь сигилов, острые углы пентаграмм, многострофные напевы заговоров, но оказалось, что магия – это порыв осеннего ветра, прошедший тебя насквозь, касание невидимого птичьего крыла, едва ощутимая горечь пепла на языке и легкость, такая легкость, будто ты впервые в жизни вдохнул полной грудью, расправил плечи и вдруг понял, что за ними всё это время росли крылья.

Едва не задохнувшись в этом ощущении, он всё же удержал себя в сознании, хотя земля будто пыталась вырваться из-под ног. И спросил, посмотрев на Щегла: