Книга Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи, страница 30 – Максим Кабир

Верика погружает пальцы в свою плоть, будто это кисель. Кожа трескается от пупка до ключиц. Верика вскрывает себя, оголяя позвоночный столб, ребра, грудную клетку. Внутренние органы отсутствуют. Это лишь скелет, обтянутый шкурой.

– Тебе же нравятся женские стопы, Куба? У меня их много.

Из-за спины Верики появляются дополнительные ноги. Словно конечности богомола. Они свешиваются над плечами, шевеля пальцами. Ногти накрашены пурпурным лаком.

– А ты, Мартин? – Голова Верики с хрустом поворачивается. – Для тебя у нас особое угощение. – Она разламывает свои ребра и крошит их, точно сахар.

Мартин застыл и смотрит на нее ошеломленно, но, помимо шока, на его лице написан… восторг?

– Долбаный Вольфшлягер, – говорит существо с двумя парами ног и оголенным костяным каркасом. – Долбаный святой Вольфшлягер, долбаный Вольфшлягер, долбаный Вольфшлягер… – Верика переходит на визг. Камера опускается и снимает с уровня земли. Горизонт завален. В полумраке между сваями недостроенного здания будто бы что-то движется. Потом Верика входит в кадр… на шести конечностях, как паук. Она смеется, щелкая челюстью. Молодой животастый мужчина – Куба – подлетает к ней и обрушивает большой камень на темечко. Звучит это так, словно он разбивает тарелку. Верика обмякает. Куба роняет камень и стоит над чудовищным гибридом, прикрыв ладонью рот. Его глаза полны неверия и ужаса.

Кто-то поднимает камеру. Мельтешат сваи, простирается поле, утыканное палками. На них – жестяные таблички с примитивно намалеванными черепами.

– Мартин, – произносит Куба сипло. – Мартин, у нее башка из фарфора.

Мартин подходит к оператору, картинка пляшет, невозможно сказать, прав ли Куба или свихнулся.

– Это минное поле, – говорит Мартин. – Надо делать ноги.

– Механическая кукла, – твердит Куба. – Посмотри на ее мозги. Там же пружины!

– Надо сваливать. – Мартин передает оператору камеру. – И следи, чтобы кассеты хватило.

В кадре – бардачок едущего автомобиля. Камера покачивается.

– Выкладывай, – говорит Куба.

– Выкладывать? Что? – Голос Мартина нервно вибрирует. – Я сам в шоке, старик. Какой-то бред! Киборги или куклы… И вообще, сегодня же Хеллоуин…

– Ты держишь меня за идиота? – негодует Куба. – Она сказала: «Вольфшлягер». Это что, совпадение?

– Может, она за нами следила? Была на блошином рынке, например.

– Мартин, ты что-то знаешь. Какого черта ты лыбишься?

– Дай мне время на обдумывание. Я все тебе расскажу дома.

– Дома? В Братиславе? Куда мы едем? Комендатура в другой стороне!

– Мы едем в съемную квартиру, Куба.

– Зачем?

Камера смещается, снимая вымершие улицы Сараево.

– Зачем, Мартин? И куда подевались все люди?

Картина растворяется в помехах…

…из которых материализуется лицо Кубы, подсвеченное настольной лампой. Он лежит на кровати, положив камеру на живот, и снимает сам себя.

– Привет, родная. Это твой медвежонок. У нас все хорошо, первый день в Боснии. Мартину приспичило арендовать квартиру, в оплаченной гостинице он не захотел останавливаться. Говорит, боится терактов. – Куба трет глаз. – А по городу шататься ночами не боится. Прикинь, он вычитал, что на месте нашего дома раньше было мусульманское кладбище. Ты бы здесь не уснула. – Куба нежно улыбается в камеру. – Скучаю. По проституткам с Мартином не хожу. Скоро увидимся, родная. Твой домашний медвежонок.