Книга Леденцы со вкусом крови, страница 71 – Дэниел Краус

Рука с мешком вдруг меняет направление. Свободной лапой Робби хватает дверную ручку. У девочек на лицах – комично-глупые, растерянные гримаски. Миссис Ф. просто удивляется. Жалко на это смотреть: между ней и Робби все же очень серьезная связь. В то же время, хотя боль пронзает быстро, как игла, а потом все заканчивается, Робби захлопывает дверь прямо перед их милыми светлыми лицами, и все заканчивается, и мне кажется, что мы все заплакали по-настоящему сильно: одно рыдание в унисон, на всех. Только никто из нас по-настоящему не заплакал. Вообще ни одного звука не раздалось: мышка не пискнула, сверчок не прострекотал, никто никак и пикнуть не посмел.

Мы пялимся на дверь, слышим, как миссис Ф. что-то говорит внучкам, и вскоре всей честной компашкой они убираются с крыльца. А мы стоим, сами себе напоминаем роботов, отключенных от какой-то общей сети. Типа, а как теперь быть? Рычаг – в положение один, поршень – в положение два. А что дальше-то? А поди пойми. Никто не знает. Что же ждет миссис Ф. и ее внучек в эту ночь? Наверное, пойдут себе дальше. Еще наведаются туда, где конфеты подают в золотой фольге с надписями на французском. Конфеты в обсыпке из соли.

Робби поникает. Иначе и не скажешь. Его шея становится как резиновая. Дряблые щеки и губы натурально сползают с лица. Даже грудь обвисает под рубашкой на пуговицах. Ко всему прочему – его пальцы разжимаются, и бельевой мешок падает на пол, хрустя и потрескивая, будто полный дохлых жуков.

Помните казус Даг с выключателем? Ну так это фигня. Никогда не видел, чтобы ее так проняло. Глаза у нее становятся как стеклянные шарики, лицо пунцовеет, прекрасные черты болезненно заостряются. У бедняжки натурально отвисает челюсть. Слюна пузырится у нее во рту, как слишком горячий суп, и она кричит, и все, чего я хочу, – упасть на пол и прикрыть телом Лили, потому что более громкого и ужасного ора мне пока еще слышать не доводилось:

– Да они же с тобой как с говном обходились, Робби! Ты десять лет ползал на брюхе ради кучки никчемных змей – да им же плевать на все и вся, кроме их идеальных домов и идеальных детей! Что бы ты им ни устроил – это же все пшик, если учесть, сколько боли причинили тебе! Они должны заплатить за это все, Робби. Они должны!..

Робби держит голову так, будто слова Даг – этакая совокупная «кричалка» каждого полузащитника, с кем он когда-либо играл в футбол. Эти слова его бомбардируют. Сотрясают. Слюна, брызжущая с губ Даг, похожа на кровь.

– …должны заплатить, и именно сегодня! Ты же это спланировал! Мыэто спланировали! В твоем дурацком альбоме для вырезок уже миллион лет не было ничего достойного, но сегодня-то… сегодня все должно стать иначе! В наших дурацких альбомах для вырезок хоть сегодня должно появиться что-то стоящее! Нельзя сейчас распускать нюни, Робби! Я этого не допущу!

Робби дает ей пощечину. Я никогда не видел, чтобы какая-либо часть тела этого жиробаса двигалась так быстро. Его рука стала вся из себя как какой-то зверек, отдельный организм, вроде хорька Кайла Кетчама в шарфе. От удара голова Даг немножко запрокидывается, и ее пунцовая щека натурально после этого багровеет.Отпечаток получается славный: проступают пальцы Робби и даже линии на ладони, смахивающие на извилистые дороги, тянущиеся по «Сосновому утесу Гленн». Звук пощечины отдается эхом, как будто все мы стоим в величественном каньоне, только никто не чувствует вдохновения по этому поводу. Не думаю, что кто-то из нас чувствует что-либо, помимо очень стылого оцепенения.