Книга Закат, страница 150 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Теперь остались только табурет, столик и стоматологическое кресло. Последнее людям не очень нравилось, хотя самые страшные атрибуты вроде дренажных трубок, плевательницы, лампы и поворотного рычага демонтировали. Осталось только собственно кресло с регулируемым сиденьем, способное вместить человека любого роста. Благодаря обивке из гладкой искусственной кожи его было легко протирать. Вот чего тут раньше не было, так это ремней безопасности. И ящика, в котором хранился пневмопистолет.

К счастью, когда привезли Шарлин, в хосписе были ее старые друзья Ленни Харт и Сет Левенштейн. Ленни Харт, не переставая извиняться, освободил запястья и лодыжки Шарлин от связывающих их стяжек, а затем пристегнул ремни безопасности. Сет Левенштейн вынул пневмопистолет и теребил его в руках, как четки. Гофман подумала, что сравнение с четками весьма уместно. Пневмопистолет был самым священным предметом в Форт-Йорке, оружием, способным одним выстрелом убить кого угодно, в том числе и зомби.

Смешать состав, который уменьшил бы боль в последние минуты перед смертью, мог любой. Но Мэрион Касл была настоящим экспертом. Шарлин Рутковски без каких-либо указаний открыла рот и стала жевать кору ивы – это принесло небольшое облегчение. Затем наклонила голову, чтобы Мэрион нанесла ментол и капсаицин на виски и грудь, – это заглушило боль и принесло ощущение холода. Еще ей предлагали эфир, но Гофман заранее знала, что Шарлин откажется. Она и впрямь отрицательно покачала головой.

«Комната могла бы быть лучше», – с сожалением отметила Гофман. Подумала, что неплохо было бы осветить комнату лампами с регулируемой яркостью. Лувви Лафайетт, шумная девушка, но неплохая ассистентка, в какой-то момент хотела вписать в интервью вопрос о музыке – чтобы каждый сказал, под какую музыку хотел бы уйти. Шарлин Рутковски расплакалась, услышав эту идею, и сквозь слезы рассказала, как включила музыку из фильма «Тихий человек», когда умирал Луис. Эта идея вдохновила Гофман на создание фотоальбома. В архиве библиотеки можно было бы хранить папки с любимыми фотографиями жителей Форт-Йорка: так умирающим будет на чем сосредоточиться в последние минуты.

Карлу Нисимуре так понравилась эта идея, что он подарил Гофман единственную семейную фотографию, которая у него была. Фотография была бледной и потертой, как будто он пятнадцать лет поглаживал ее большим пальцем. Беря ее в руки, Гофман чувствовала себя странно. Это ведь была просто идея. Но Карл Нисимура настоял, чтобы она сохранила снимок. Ведь Гофман без труда принесет его в «прощальную комнату», если Нисимура будет на грани смерти, верно? И она решила, что обязательно принесет. Карлу Нисимуре она помогала с удовольствием – не то что когда-то начальству в РДДУ.

За четыре года в Форт-Йорке Гофман – не без помощи Лувви Лафайетт – узнала о себе достаточно много нового и поняла, что умеет отвлекаться от происходящего. В данном случае – от смерти Шарлин Рутковски. Гофман пожалела, что так мало сказала и сделала. Шарлин Рутковски умирала не при мягком свете, а под яркими масляными лампами. Смотрела не на фотографию своего любимого Луиса Акоцеллы, а на пустые стены. Вместо зажигательной баллады Брюса Спрингстина – гробовая тишина. И теперь Гофман должна была как-то это восполнить. То есть делать то, в чем никогда не была сильна, – говорить.