Книга Закат, страница 108 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

– Вставай. – Грир щелкнула пальцами. – Пошли отсюда. Позже потолкуем.

Мьюз улыбнулся бледно-лиловыми губами.

– Помнишь эту мелодию?

– Помню ли я?.. Ох, мне что, начать орать на тебя, чтобы ты поторопился?

– Тише, детка. – Он мечтательно кивнул. – Послушай.

На «Гибсоне» имелись дефекты, отметины Второго Средневековья, но в результате одинокого набега на музыкальный магазин во Второй год у Мьюза оказалось достаточно струн, чтобы хватило на всю жизнь, и гитара звучала хорошо, а самодельный демпфер из автомобильной камеры все еще был закреплен над резонаторным отверстием. Грир не хотела терять драгоценное время – но, как и любая женщина, преодолевшая пятнадцать лет совместной жизни, знала: когда хочешь что-то получить, нужно в чем-то где-то уступить. Она сжала кулаки и притворилась, что слушает, а потом совершенно случайно узнала мотив.

Песня «Уходи» перешла в ту, которую Мьюз играл, когда они впервые встретились в поле Миссури, на грунтовом перекрестке. Грир слишком хорошо контролировала себя, чтобы позволить горестному вздоху вырваться наружу, – но под сердцем ощутимо кольнуло. Мьюз, чей голос звучал опустошенным, далеким рокотом – и даже так оставался красивым, – затянул второй куплет.

Мьюз снова услышал приближение Грир и музыкой указал ей путь. Это была единственная причина тосковать по тем страшным дням – желание почувствовать то, что она чувствовала в то утро, когда они встретились. Грир вспомнила, как проходил их разговор. Это было проще, чем на ходу соображать новый план диалога.

– Хочешь пить? – спросила она, и эхо этого вопроса пронеслось сквозь годы.

Мьюз улыбнулся. Он не забыл свою реплику:

– Наоборот, нужно отлить.

В свою очередь Грир заметила:

– Ты ешь как собака.

– Гав, – отозвался Мьюз.

Грир взмахнула рукой – тяжелой, как дохлая анаконда, – указывая на ветшающие стены.

– Ты живешь тут?

У Мьюза, каким бы усталым и больным он ни выглядел, был наготове ответ:

– Нет, я тут не живу. Просто бродил вокруг и, знаешь, почувствовал что-то фаустовское. Я готов заключить сделку, как Роберт Джонсон.

Грир понадобилась трость, поэтому она уперла свой лук в пол, и резкий стук возвестил об окончании спектакля.

– Теперь я знаю, кто это. Знаю, что он пел «Блюз добросердечной женщины».

– Тогда ты знаешь, что он сделал там, на Перекрестке дьявола.

– Продал свою душу. – Эти слова испугали Грир, и она махнула рукой, чтобы скрыть это. – Пошли. Хватай гитару, и сматываемся.

– Я не могу пойти с тобой, детка.

Грир вздохнула, и у нее возникло ощущение, будто в горле застрял колючий комок шерсти. Она обратила глаза к полу. Похоже, здесь жила наркоманка. Консервы тут открывали ударом каблука, и на жестяных боках виднелись засохшие пятна там, где вытекла жирная жижа. Мелкие осколки пластиковых зажигалок усеяли пол. Всюду – подпалины и пепел от прогоревших костров. Носки и старые тряпки, замаранные чем-то вроде крови – или даже кровью. Ведро в углу – не исключено, что сходило за нужник. Грир пнула одну из пустых банок и проследила, как та перекатывается. Это был кошачий корм: на этикетке был нарисован упитанный милый персидский котик с рыжей шерстью. Рисунок выгорел, выродился в бледную тень самого себя, и от этого зрелища у Грир в глазах защипало, а сердце горестно заныло. Ужасно, ужасно!Ей хотелось свернуться калачиком на грязном матрасе и обнять этого некогда красивого мужчину, но Грир боялась, что стоит его костлявым рукам сомкнуться на ней – и она уже никогда не встанет. Не найдет в себе сил встать – даже тогда, когда шаткозубые мертвяки с сухими пастями обступят их кольцом.