Книга Шрам: ЧЗО, страница 139 – Сим Симович

Холл просторный, светлый. Пахло антисептиком и цветами. У ресепшена сидела девушка, улыбалась приветливо.

— Добрый вечер. Чем могу помочь?

— Ольга Мельник. Пациентка. Хочу увидеть.

— Минутку. — Девушка застучала по клавиатуре. — Ольга Мельник, онкология, палата триста двенадцать. Сейчас ночь, посещения ограничены. Вы родственник?

— Да, — солгал он. — Муж.

— Понятно. Проходите. Третийэтаж, направо. Но недолго, пожалуйста. Пациентка должна отдыхать.

— Спасибо.

Он пошёл к лифту. Нажал кнопку. Двери открылись беззвучно. Зашёл внутрь. Зеркало на стене отразило незнакомца — худой мужик в помятой куртке, с усталым лицом, с мёртвыми глазами. Это он?

Лифт поднялся. Третий этаж. Двери открылись. Коридор длинный, стерильный, с белыми стенами. Палата триста двенадцать — в конце.

Пьер шёл медленно. Каждый шаг давался тяжело. Рука сама потянулась к поясу, где обычно висела кобура. Но Кольт в рюкзаке, внизу, в камере хранения аэропорта. Здесь оружие не нужно.

Но он чувствовал себя голым без него.

Дошёл до палаты. Номер триста двенадцать. Дверь приоткрыта. Свет внутри мягкий, приглушённый.

Он толкнул дверь. Зашёл.

Палата маленькая, уютная. Кровать у окна. На кровати женщина. Спит. Волосы короткие, светлые, отросли после химии. Лицо бледное, но живое. Дышит ровно, спокойно.

Оля.

Живая.

Легионер стоял у двери, смотрел. Год не видел. Год работал, убивал, зарабатывал деньги. Ради неё. Ради этого момента.

И сейчас, глядя на неё спящую, чувствовал… пустоту.

Не радость. Не облегчение. Не любовь.

Пустоту.

Что-то сломалось в нём за этот год. Что-то важное, человеческое. Зона выжгла, выскребла, выбросила. Остался инструмент. Механизм. Машина для убийств.

Машина не умеет любить.

Оля пошевелилась, открыла глаза. Увидела его. Не сразу узнала — всматривалась, моргала.

— Пьер?

Голос слабый, хриплый от сна.

— Я.

— Ты… вернулся?

— Вернулся.

Она села на кровати, прикоснулась рукой к груди. Смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них страх, радость, непонимание — всё вперемешку.

— Ты… другой. Совсем другой.

— Да. Другой.

— Что с тобой случилось там?

Он молчал. Что ответить? Как объяснить? Слов не было. Только пустота, холод, ощущение чужеродности всего вокруг.

Мирный воздух давил на лёгкие. Душил медленно, методично. Как яд.

— Я не знаю, смогу ли остаться, — сказал он наконец. — Я попробую. Но не обещаю.

Оля смотрела на него долго. Потом кивнула медленно.

— Я понимаю. Я знала. Когда ты уходил тогда, я знала — вернётся другой человек. Или не вернётся совсем.

— Прости.

— Не надо извиняться. Ты спас меня. Я жива благодаря тебе. Что бы ни случилось дальше — я благодарна.

Он подошёл, сел на стул у кровати. Взял её руку. Тёплая, живая, слабая.

— Я попытаюсь, — повторил он. — Честно попытаюсь быть нормальным. Но если не получится…

— Тогда уходи, — закончила она. — Не мучай себя и меня. Уходи и делай то, что должен. Я переживу.

Они сидели молча. Держались за руки. Два человека, между которыми пропасть. Годовая пропасть, заполненная смертью, кровью, Зоной.

Пьер понимал — не выйдет. Не приживётся здесь. Мирный мир отторгает его, как чужеродный орган. Слишком яркий, слишком громкий, слишком безопасный.

Яд.

Медленный, сладкий, убивающий яд.

Зона ждёт. Всегда ждёт. И он вернётся туда. Скоро. Может, через неделю. Может, через месяц.